нова бросали в не„ живые
груды листвы, широкие окна кофеен ( их ж„лтый цвет трусливо гас при наглых
вспышках бенгальского огня ), фелюги, дрожавшие в воде, пронизанной до дна
светом и серебром.
Иногда наступал желтоватый, пахнущий порохом антракт, и отхлынувшая было
ночь накатывалась исполинской стеной кромешной тьмы. Но через минуту пламя
со щ„лканьем и свистом опять раздирало е„, бросая мутные отблески на маяк
и набережные.
Пустынный, казалось, порт при каждой вспышке оживал. Была видна давка
фелюг, цепи, крутые бока пароходов, высокие, как бы театральные мостики,
разноцветные трубы, палубы, с которых стремительный свет не всегда успевал
согнать темноту.
Казалось, что пароходы фотографировались с редким терпением. Один из них
- оранжевый английский грузовик - даже улыбался: по сторонам его носа
торчали из клюзов клыками бульдога лапы гигантских якорей. Это создавало
впечатление вежливой, но деланной улыбки. Некоторые пароходы улавливали
быстрое пламя ст„клами иллюминаторов.
Нелидова с Гланом и Батуриным шла на Барцхану к Зарембе. Берг остался в
гостинице. Ему нездоровилось: опять болело сердце. Со сладкой горечью он
думал, что ему, быть может, суждено умереть в этих серебряных потоках
огня, в пограничном городее, и т„плая женская рука потреплет перед смертью
его волосы.
О смерти сына и Вали он думал редко. Каждый раз при этой мысли пустота в
груди наполнялась гулким сердечным боем и кончалась обморочной вязкой
тошнотой.
Берг сидел на балконе на полу, чтобы с улицы его не было видно (эта была
его любимая поза ), и украдкой, прячась от самлгл себя курил короткими
затяжками и прислушивался к растр„панной работе сердца. Оно то мчалось
впер„д, дребезжа, как разбитый трамвай, то внезапно тормозило. От этого
торможения кровь приливала к вискам.
На Барцхане ночь, бежавшая из Батума была гуще и чернее. У берега,
выполняя наскучившую повинность, шумели волны. С гор дул бриз. В свежести
его был холод виноградников, хранивших в своих кистях обильный сок. Глан
ел виноград и уверял, что ночью он делается сочнее и слаще. Зв„зды плавали
в море. Волны разбивали их о берег, как хрустальные детские шары.
С Зарембой Батурин познакомился дн„м в типографии. Сейчас шли к нему
просто так, - поболтать, выпить вина и ещ„ раз ощутить ночное своеобразие
этих мест. В окне у Зарембы пылала лампа. Свет е„, пробиваясь через ч„рные
лапы листвы, делал ночь высокой и как бы более осязаемой.
- Таитянская ночь, - прошептал таинственно Глан, мелькая в пятнах света и
тьмы. - У здешних ночей есть заметный оттенок густой зелени. Вы не
находите?
- Я не кошка, - ответил Батурин. - В темноте я краски не различаю.
Нелидова, когда попадала в полосу света, старалась миновать е„ возможно
скорей. Каждый раз при этом Батурин замечал е„ бледное лицо. От тьмы и
белых гейзеров пламени, бивших над Батумом, оь ь„плого прикосновения
листвы и безмолвия ои ощущал л„гкую тревогу, похожую на наростающее
возбуждение.
Батурин сказал:
- Принято думать, что в жизни вс„ переплетено и нет поэтому нигде резких
границ. Чепуха вс„ это. Ещ„ недавно жизнь была совсем другой.
- А теперь? - спросила из темноты Нелидова.
- Теперь мне кажется, что я стою под душем из ветра р тельчайших брызг.
Вы не смейтесь. Это серь„зно.
- Н-да... - протянул рассеянно Глан. - "Растите милые, и здоровейте
телом" - это чь„? Забыли? Вот ч„рт, тоже не помню.
Заремба встретил их на крыльце. Рот его с выбитыми во время французской
борьбы зу
груды листвы, широкие окна кофеен ( их ж„лтый цвет трусливо гас при наглых
вспышках бенгальского огня ), фелюги, дрожавшие в воде, пронизанной до дна
светом и серебром.
Иногда наступал желтоватый, пахнущий порохом антракт, и отхлынувшая было
ночь накатывалась исполинской стеной кромешной тьмы. Но через минуту пламя
со щ„лканьем и свистом опять раздирало е„, бросая мутные отблески на маяк
и набережные.
Пустынный, казалось, порт при каждой вспышке оживал. Была видна давка
фелюг, цепи, крутые бока пароходов, высокие, как бы театральные мостики,
разноцветные трубы, палубы, с которых стремительный свет не всегда успевал
согнать темноту.
Казалось, что пароходы фотографировались с редким терпением. Один из них
- оранжевый английский грузовик - даже улыбался: по сторонам его носа
торчали из клюзов клыками бульдога лапы гигантских якорей. Это создавало
впечатление вежливой, но деланной улыбки. Некоторые пароходы улавливали
быстрое пламя ст„клами иллюминаторов.
Нелидова с Гланом и Батуриным шла на Барцхану к Зарембе. Берг остался в
гостинице. Ему нездоровилось: опять болело сердце. Со сладкой горечью он
думал, что ему, быть может, суждено умереть в этих серебряных потоках
огня, в пограничном городее, и т„плая женская рука потреплет перед смертью
его волосы.
О смерти сына и Вали он думал редко. Каждый раз при этой мысли пустота в
груди наполнялась гулким сердечным боем и кончалась обморочной вязкой
тошнотой.
Берг сидел на балконе на полу, чтобы с улицы его не было видно (эта была
его любимая поза ), и украдкой, прячась от самлгл себя курил короткими
затяжками и прислушивался к растр„панной работе сердца. Оно то мчалось
впер„д, дребезжа, как разбитый трамвай, то внезапно тормозило. От этого
торможения кровь приливала к вискам.
На Барцхане ночь, бежавшая из Батума была гуще и чернее. У берега,
выполняя наскучившую повинность, шумели волны. С гор дул бриз. В свежести
его был холод виноградников, хранивших в своих кистях обильный сок. Глан
ел виноград и уверял, что ночью он делается сочнее и слаще. Зв„зды плавали
в море. Волны разбивали их о берег, как хрустальные детские шары.
С Зарембой Батурин познакомился дн„м в типографии. Сейчас шли к нему
просто так, - поболтать, выпить вина и ещ„ раз ощутить ночное своеобразие
этих мест. В окне у Зарембы пылала лампа. Свет е„, пробиваясь через ч„рные
лапы листвы, делал ночь высокой и как бы более осязаемой.
- Таитянская ночь, - прошептал таинственно Глан, мелькая в пятнах света и
тьмы. - У здешних ночей есть заметный оттенок густой зелени. Вы не
находите?
- Я не кошка, - ответил Батурин. - В темноте я краски не различаю.
Нелидова, когда попадала в полосу света, старалась миновать е„ возможно
скорей. Каждый раз при этом Батурин замечал е„ бледное лицо. От тьмы и
белых гейзеров пламени, бивших над Батумом, оь ь„плого прикосновения
листвы и безмолвия ои ощущал л„гкую тревогу, похожую на наростающее
возбуждение.
Батурин сказал:
- Принято думать, что в жизни вс„ переплетено и нет поэтому нигде резких
границ. Чепуха вс„ это. Ещ„ недавно жизнь была совсем другой.
- А теперь? - спросила из темноты Нелидова.
- Теперь мне кажется, что я стою под душем из ветра р тельчайших брызг.
Вы не смейтесь. Это серь„зно.
- Н-да... - протянул рассеянно Глан. - "Растите милые, и здоровейте
телом" - это чь„? Забыли? Вот ч„рт, тоже не помню.
Заремба встретил их на крыльце. Рот его с выбитыми во время французской
борьбы зу