сона"),
приехавшего в Россию в 1923 г., прошу сообщить по адресу: меблированные
комнаты "Зантэ", комната 5, от 7 до 8 час. вечера."
Принимал у него объявление маленький человечек с серыми вес„лыми глазами.
Ночью Батурин прош„л в подозрительное "заведение Мурабова", пил коньяк,
пахнувший клопами, и, ждал рассвета. Тоска его достигла небывалой остроты.
Он ощущал е„, как физическую боль, как астму, - ему трудно было дышать.
Пьяная и некрасивая девушка поцеловала его в щ„ку, испакав губной помадой.
Батурин не вытер щ„ку.
Глаза его сузились, стук бутылок и ветер за окнами вызывали ощущение
быстроты, приближения чуда, - он оглянулся. Он ждал, что откроется дверь,
войд„т Валя, как в пивной в Ростове, и скажет грозно и нежно: "Вот вы
какой".
Батурин быстро встал и вышел. Одна из девушек, цыганка, вышла за ним и,
прижимаясь к нему, дыша чесноком и наигранной страстью, шептала:
- Почему ты никого не взял? Такой красивый, иди со мной, жалеть не будешь.
- Уйди... - тихо сказал Батурин и остановился. - Уйди - убью...
Цыганка отскочила и скверно выругалась.
Из домов сочился затхлый запах сна. Воздух облипал лицо жидким клеем.
Батурин прош„л по выветренной лестнице на гору Митридат и л„г на камнях.
Над Таманью синел туман и заря. Казалось, там ш„л ливень. Зв„зды горели,
как фонари, погруженные в воду, - вода текла, и свет зв„зд колебался в
этой небесной реке. В диких горах облаками нагромождался предрассветный
дым.
Батурин привстал: холодная медь первых лучей ударила наискось в глаза, на
портал храма, на ж„лтые керченские камни.
Внезапно он ощутил тоску, которую был не в силах даже осознать, - скорбь
о бронзовых героях и мраморных богинях, о городах, высеченных из розового
камня, о радости, простой, как крик птицы, как утренняя вода из колодца.
Батурин, качаясь, пош„л вниз.
Догорали маяки. Он представил себе, как мимо них проходят ржавые
пароходы, скрывая в трюмах ром и красный табак, копру и апельсины,
канадскую пшеницу и какао. Идут из морей в моря, от вязких тропиков к
белым стекляшкам северных зв„зд, от болотистых вод Азова в ночь Африки,
блестящую ч„рным лаком, непроглядную ночь, замкнутую в кольцо жары. Идут,
шумя винтами, и исчезают в дикой зелени вод, в странах, иссушающих русые
волосы и сгущающих северную лимонадную кровь.
"Она должна была видеть вс„, - подумал он и вспомнил Соловейчика и Маню.
- Если не найду Пиррисона, вернусь к ним... там будет видно..."
Дн„м он уснул: во сне болела голова. В сумерки его разбудили вопли мадам
Сиригос. Глаша пришла в кухмистерскую пить пиво с матросами, и мадам
Сиригос сводила старые сч„ты.
- Бросьте, мамаша, - успокоительно гудел матросский голос, - не
заводитесь с девочкой, она вас вс„ одно переплюет.
- Вон, мерзавка! - гремела мадам Сиригос. - Вон с заведенья, паскуда!
- Уймитесь вы! - кричал второй матрос и колотил бутылкой по столу. -
Уймитесь, бо я не знаю, што я с вами, с двумя, сделаю.
На улице свистели, и, судя по крику мальчишек и гулу толпы, неумолимый
милиционер Коста приближался к кухмистерской.
Батурин встал, облился водой, долго рассматривал свои крепкие руки и
усмехнулся:
- Кому они нужны?
Он сел на подоконник и смотрел на город. Как всегда, сама по себе
зажглась электрическая лампочка. На рейде сиял огнями пассажирский пароход
из Батума. Рыболовы зажгли на пристанях тусклые фонари. Подходила
очередная ночь. Батурин разорвал на мелкие клочки полученную утром
телеграмму капитана о "женитьбе на Нели
приехавшего в Россию в 1923 г., прошу сообщить по адресу: меблированные
комнаты "Зантэ", комната 5, от 7 до 8 час. вечера."
Принимал у него объявление маленький человечек с серыми вес„лыми глазами.
Ночью Батурин прош„л в подозрительное "заведение Мурабова", пил коньяк,
пахнувший клопами, и, ждал рассвета. Тоска его достигла небывалой остроты.
Он ощущал е„, как физическую боль, как астму, - ему трудно было дышать.
Пьяная и некрасивая девушка поцеловала его в щ„ку, испакав губной помадой.
Батурин не вытер щ„ку.
Глаза его сузились, стук бутылок и ветер за окнами вызывали ощущение
быстроты, приближения чуда, - он оглянулся. Он ждал, что откроется дверь,
войд„т Валя, как в пивной в Ростове, и скажет грозно и нежно: "Вот вы
какой".
Батурин быстро встал и вышел. Одна из девушек, цыганка, вышла за ним и,
прижимаясь к нему, дыша чесноком и наигранной страстью, шептала:
- Почему ты никого не взял? Такой красивый, иди со мной, жалеть не будешь.
- Уйди... - тихо сказал Батурин и остановился. - Уйди - убью...
Цыганка отскочила и скверно выругалась.
Из домов сочился затхлый запах сна. Воздух облипал лицо жидким клеем.
Батурин прош„л по выветренной лестнице на гору Митридат и л„г на камнях.
Над Таманью синел туман и заря. Казалось, там ш„л ливень. Зв„зды горели,
как фонари, погруженные в воду, - вода текла, и свет зв„зд колебался в
этой небесной реке. В диких горах облаками нагромождался предрассветный
дым.
Батурин привстал: холодная медь первых лучей ударила наискось в глаза, на
портал храма, на ж„лтые керченские камни.
Внезапно он ощутил тоску, которую был не в силах даже осознать, - скорбь
о бронзовых героях и мраморных богинях, о городах, высеченных из розового
камня, о радости, простой, как крик птицы, как утренняя вода из колодца.
Батурин, качаясь, пош„л вниз.
Догорали маяки. Он представил себе, как мимо них проходят ржавые
пароходы, скрывая в трюмах ром и красный табак, копру и апельсины,
канадскую пшеницу и какао. Идут из морей в моря, от вязких тропиков к
белым стекляшкам северных зв„зд, от болотистых вод Азова в ночь Африки,
блестящую ч„рным лаком, непроглядную ночь, замкнутую в кольцо жары. Идут,
шумя винтами, и исчезают в дикой зелени вод, в странах, иссушающих русые
волосы и сгущающих северную лимонадную кровь.
"Она должна была видеть вс„, - подумал он и вспомнил Соловейчика и Маню.
- Если не найду Пиррисона, вернусь к ним... там будет видно..."
Дн„м он уснул: во сне болела голова. В сумерки его разбудили вопли мадам
Сиригос. Глаша пришла в кухмистерскую пить пиво с матросами, и мадам
Сиригос сводила старые сч„ты.
- Бросьте, мамаша, - успокоительно гудел матросский голос, - не
заводитесь с девочкой, она вас вс„ одно переплюет.
- Вон, мерзавка! - гремела мадам Сиригос. - Вон с заведенья, паскуда!
- Уймитесь вы! - кричал второй матрос и колотил бутылкой по столу. -
Уймитесь, бо я не знаю, што я с вами, с двумя, сделаю.
На улице свистели, и, судя по крику мальчишек и гулу толпы, неумолимый
милиционер Коста приближался к кухмистерской.
Батурин встал, облился водой, долго рассматривал свои крепкие руки и
усмехнулся:
- Кому они нужны?
Он сел на подоконник и смотрел на город. Как всегда, сама по себе
зажглась электрическая лампочка. На рейде сиял огнями пассажирский пароход
из Батума. Рыболовы зажгли на пристанях тусклые фонари. Подходила
очередная ночь. Батурин разорвал на мелкие клочки полученную утром
телеграмму капитана о "женитьбе на Нели