оглядел, как волна моет ч„рные грязные
борта, и почувствовал себя дома.
СЛУЧАЙ В МЕБЛИРОВАННЫХ КОМНАТАХ "ЗАНТЭ"
Жизнь черноморского грека слагается из несложных вещей: ч„ток,
фаршированного перца, торговли рыбой и лимонами, тучной жены и гамливых
детей.
Сиригос, содержатель меблированных комнат "Зантэ", керченский грек, ел
фаршированный перец, торговал рыбой и с хвастловостью пафянина называл
свою гостиницу не "Зантэ", а " Гранд-Отел" ( без мягкого знака ).
Сиригос был легкомыслен и кипуч. По вечерам он ходил в кино с знакомыми
работницами с табачной фабрики, бывшей Месаксуди. Батурину, жившему в
"Зантэ", это было хорошо известно, так как мадам Сиригос - еврейка из
Гениченска - неоднократно кричала в кухмистерской служанкам:
- Слушайте, девушки! Разве же можно честной женщине жить с пиндосом? Это
не люди, а вылитые жулики. Вот мой, несмотря что имеет четыр„х детей,
гуляет с барышнями, как последний. Тьфу!
Он плевала под стол, колыхая на могучем животе засаленный капот. Она
вспоминала ш„лковые чулки, подаренные Сиригосом какой-то Глаше, и говорила
злорадно:
- Ну ничего. Когда-нибудь таманские хлопцы налупят ему морду и отучат от
этих паскудств!
Пыльные сумерки Керчи, тот час, когда в номере Батурина сама по себе
зажигалась электрическая лампочка, были наполнены грохотом этих речей. Во
дворе худые татарские лошади с хрупом жевали ов„с. Батурин, обливаясь
т„плой водой из крана, думал, что лучшее время в Керчи - ранний вечер.
Есть города, похожие на сон. Такова была Керчь. Тысячелетняя пыль лежала
на е„ мостовых. Дули ветры, шелуша сухие акации на бульваре. Ночи были так
же пустынны и печальны, как дни.
Батурин быстро слабел. Часами он лежал на скрипучей кровати, гляда на
лысую, как могила, гору Митридат, и думал о Вале. Сизый степной вечер
опускался на город тяжело и тихо.
По ночам Батурин просыпался и плакал. Казалось, нет в мире ничего тяжелее
и удушливее этих сл„з. Он чувствовал, что у него ржавеет сердце. Мыслы его
были сплошным безмолвным воплем о нелепости смерти.
Город - простой и маленький - представлялся ему сложнейшим узлом кривых
переулков, лестниц и дворов. Часто он не находил дорогу к Сиригосу,
путался по базару и по нескольку раз проходил через один и тот же
перекр„сток, вызывая недоумение у чистильщика сапог.
Старость тяготела над Керчью, стоявшей на скифских могилах. Портовые
склады, сожж„нные деникинцами, глядели на пролив гигантским черепами. В
них жили бродячие псы и беспризорные, а по ночам уныла подвывал норд-ост.
Батурин выходил по ночам и ш„л к складам. Портив них о выщербленную
набережную билось море. Он сидел до утра на камнях; мысли дрожали в
голове, как вода, и Батурин с горечью думал, что это - начало психической
болезни.
Ч„рный пролив монотонно гудел; город помаргивал в ночь ж„лтыми огнями.
Изредка с юга доносился неясный, простой запах соли и свежей ночи.
Батурин дрожащими пальцами закуривал папиросу за папиросой. Беспризорные
быстро привыкли к нему, выползали из складов и выпрашивали "бычки". Ночью
они были суровы и печальны, дн„м же на базаре, Батурин их не узнавал.
Ночью они молчали, по„живаясь; иногда сидели рядом с Батуриным серой кучей
тряпья и шептались. Он улавливал в этом ш„поте неясные мечты о Крыме, о
солнце, водке и женщинах. Его они не трогали - казалось, понимали, что с
ним происходит.
Только один раз беспризорный, по прозвищу "Червонец", сказал ему:
- Вы, дядя, бросьте убиваться. Хотите, я вам марафету
борта, и почувствовал себя дома.
СЛУЧАЙ В МЕБЛИРОВАННЫХ КОМНАТАХ "ЗАНТЭ"
Жизнь черноморского грека слагается из несложных вещей: ч„ток,
фаршированного перца, торговли рыбой и лимонами, тучной жены и гамливых
детей.
Сиригос, содержатель меблированных комнат "Зантэ", керченский грек, ел
фаршированный перец, торговал рыбой и с хвастловостью пафянина называл
свою гостиницу не "Зантэ", а " Гранд-Отел" ( без мягкого знака ).
Сиригос был легкомыслен и кипуч. По вечерам он ходил в кино с знакомыми
работницами с табачной фабрики, бывшей Месаксуди. Батурину, жившему в
"Зантэ", это было хорошо известно, так как мадам Сиригос - еврейка из
Гениченска - неоднократно кричала в кухмистерской служанкам:
- Слушайте, девушки! Разве же можно честной женщине жить с пиндосом? Это
не люди, а вылитые жулики. Вот мой, несмотря что имеет четыр„х детей,
гуляет с барышнями, как последний. Тьфу!
Он плевала под стол, колыхая на могучем животе засаленный капот. Она
вспоминала ш„лковые чулки, подаренные Сиригосом какой-то Глаше, и говорила
злорадно:
- Ну ничего. Когда-нибудь таманские хлопцы налупят ему морду и отучат от
этих паскудств!
Пыльные сумерки Керчи, тот час, когда в номере Батурина сама по себе
зажигалась электрическая лампочка, были наполнены грохотом этих речей. Во
дворе худые татарские лошади с хрупом жевали ов„с. Батурин, обливаясь
т„плой водой из крана, думал, что лучшее время в Керчи - ранний вечер.
Есть города, похожие на сон. Такова была Керчь. Тысячелетняя пыль лежала
на е„ мостовых. Дули ветры, шелуша сухие акации на бульваре. Ночи были так
же пустынны и печальны, как дни.
Батурин быстро слабел. Часами он лежал на скрипучей кровати, гляда на
лысую, как могила, гору Митридат, и думал о Вале. Сизый степной вечер
опускался на город тяжело и тихо.
По ночам Батурин просыпался и плакал. Казалось, нет в мире ничего тяжелее
и удушливее этих сл„з. Он чувствовал, что у него ржавеет сердце. Мыслы его
были сплошным безмолвным воплем о нелепости смерти.
Город - простой и маленький - представлялся ему сложнейшим узлом кривых
переулков, лестниц и дворов. Часто он не находил дорогу к Сиригосу,
путался по базару и по нескольку раз проходил через один и тот же
перекр„сток, вызывая недоумение у чистильщика сапог.
Старость тяготела над Керчью, стоявшей на скифских могилах. Портовые
склады, сожж„нные деникинцами, глядели на пролив гигантским черепами. В
них жили бродячие псы и беспризорные, а по ночам уныла подвывал норд-ост.
Батурин выходил по ночам и ш„л к складам. Портив них о выщербленную
набережную билось море. Он сидел до утра на камнях; мысли дрожали в
голове, как вода, и Батурин с горечью думал, что это - начало психической
болезни.
Ч„рный пролив монотонно гудел; город помаргивал в ночь ж„лтыми огнями.
Изредка с юга доносился неясный, простой запах соли и свежей ночи.
Батурин дрожащими пальцами закуривал папиросу за папиросой. Беспризорные
быстро привыкли к нему, выползали из складов и выпрашивали "бычки". Ночью
они были суровы и печальны, дн„м же на базаре, Батурин их не узнавал.
Ночью они молчали, по„живаясь; иногда сидели рядом с Батуриным серой кучей
тряпья и шептались. Он улавливал в этом ш„поте неясные мечты о Крыме, о
солнце, водке и женщинах. Его они не трогали - казалось, понимали, что с
ним происходит.
Только один раз беспризорный, по прозвищу "Червонец", сказал ему:
- Вы, дядя, бросьте убиваться. Хотите, я вам марафету