гом, на даче, на Неве. Я ходил за ней, как тень, как собачонка.
Она говорила мне: "Милый вы, милый Берг, куда вы годитесь!" Я жалко
улыбался в ответ, старался быть незаметнее. Я забыл сказать, что я гостил
у профессора, отца девушки.
По ночам было светло, - я читал Пушкина, не зажигая лампы. Горы зелени
тяжело висели над водой, вода была ч„рная и чистая - такой воды я нигде не
видел.
Как-то мы катались на лодке, я гр„б. Она откинула со лба мои волосы,
пригладила и сказала:
- Устал, мальчик мой милый?
Мы тихо пристали, вышли. Белые ночи раздражают, путают людей, я тогда
как-то забыл об этом.
Проходили мимо купальни. На лодке сидел рыбалов, я видел красный угол„к
его папиросы. Она вдруг сказала:
- Я пойду выкупаюсь, Берг. Подождите меня здесь.
- Я тоже буду купаться.
- Вы? - она искренно удивилась. - Вам ночью нельзя.
- Почему?
- Глупый вы мальчик. Да потому, что вы - цыпл„нок, еврей!
- Ладно, - ответил я, и у меня похолодело вс„ - мозги, руки, даже живот.
- Ладно, идите, купайтесь.
Она ушла в купальню. Я быстро разделся и бросился в воду. От обиды я
глотал сл„зы вместе с невской водой., быстро ослаб, меня понесло к
середине реки.Я закричал, - мне показалось, что не река нес„т меня, а
море, вспухшее море, и я не вижу берегов. " Вс„ равно, - подумал я. -
Пусть!"
Очнулся я на бонах спасательной станции. Меня растирал матрос. Над кущами
садов уже розовела заря. Она стояла на коленях рядом с матросом, в
купальном костюме, бледная, ч„рные волосы припали к е„ щекам.
- Берг, я же вам говорила! - крикнула она, когда я открыл глаза. - Вот
видите, Берг!
Я сел. Матрос прин„с мне платье. Она побежала одеваться в купальню.
Матрос сказал мне:
- С вашей комплекцией вы плавать опасайтесь. Грудь у вас узковата.
Я поблагодарил его, оделся и пош„л пешком к Петербургу. Я слышал, как она
звала меня:
- Берг, Берг, куда вы? Берг, сумашедший!
Она бежала за мной. Я остановился.
- Что с вами, Берг, милый? - спросила она с большой, настоящей тревогой.
- Куда вы?
- Оставьте меня, - ответил я глухо. - Я вас ненавижу!
Я отвернулся и пош„л через сады к мостам. Она молчала. Я не оглядывался.
Вот вам второй случай.
- Вы ненавидете е„ и теперь? - спросил Батурин.
- Да, ненавижу.
Батурин усмехнулся. Берг взял папиросу, руки у него задрожали, и он
неловко положил е„ обратно. Батурин вспомнил, как Берг закаляет себя, его
купания на рассветах, его обдуманное упорство, и вслух подумал:
- Да, это хорошо. Это правильный вывод.
Капитан определил просто:
- Антисемитка!
Дождь звенел в желобе. Казалось, он звенит годы, столетья, так равномерен
был этот привычный ночной звук. Оцепенье дождя и мурлыкание Миссури
внезапно были нарушены ударом ветра. Он хлестнул по стене гибкими ветками
бер„з, швырнул ворох листьев, капли торопливо застучали в ст„кла, и в лесу
раскатился выстрел из дробовика. Залаял Цезарь. В печной трубе
заворочалось мохнатое существо, которым пугают детей, и тяжело вздохнуло.
Капитан прикрутил лампу.
- Кто-то мотается около дома, - сказал он, всматриваясь в окно.
Цезарь гремел цепью и хрипел от бешенства. Невидимые шаги трудно чавкали
по грязи, потом в окно громко застучала мокрая рука.
- Эй, кто на дворе? - крикнул капитан и подош„л к окну. Он нагнулся и
рассматривал серое лицо за стеклом.
Человек в мягкой шляпе что-то неслышно говорил, губы его двигались. Ветки
хлестали его по спине. Капитан открыл окно, - ворвался ветер, широкий гул
л
Она говорила мне: "Милый вы, милый Берг, куда вы годитесь!" Я жалко
улыбался в ответ, старался быть незаметнее. Я забыл сказать, что я гостил
у профессора, отца девушки.
По ночам было светло, - я читал Пушкина, не зажигая лампы. Горы зелени
тяжело висели над водой, вода была ч„рная и чистая - такой воды я нигде не
видел.
Как-то мы катались на лодке, я гр„б. Она откинула со лба мои волосы,
пригладила и сказала:
- Устал, мальчик мой милый?
Мы тихо пристали, вышли. Белые ночи раздражают, путают людей, я тогда
как-то забыл об этом.
Проходили мимо купальни. На лодке сидел рыбалов, я видел красный угол„к
его папиросы. Она вдруг сказала:
- Я пойду выкупаюсь, Берг. Подождите меня здесь.
- Я тоже буду купаться.
- Вы? - она искренно удивилась. - Вам ночью нельзя.
- Почему?
- Глупый вы мальчик. Да потому, что вы - цыпл„нок, еврей!
- Ладно, - ответил я, и у меня похолодело вс„ - мозги, руки, даже живот.
- Ладно, идите, купайтесь.
Она ушла в купальню. Я быстро разделся и бросился в воду. От обиды я
глотал сл„зы вместе с невской водой., быстро ослаб, меня понесло к
середине реки.Я закричал, - мне показалось, что не река нес„т меня, а
море, вспухшее море, и я не вижу берегов. " Вс„ равно, - подумал я. -
Пусть!"
Очнулся я на бонах спасательной станции. Меня растирал матрос. Над кущами
садов уже розовела заря. Она стояла на коленях рядом с матросом, в
купальном костюме, бледная, ч„рные волосы припали к е„ щекам.
- Берг, я же вам говорила! - крикнула она, когда я открыл глаза. - Вот
видите, Берг!
Я сел. Матрос прин„с мне платье. Она побежала одеваться в купальню.
Матрос сказал мне:
- С вашей комплекцией вы плавать опасайтесь. Грудь у вас узковата.
Я поблагодарил его, оделся и пош„л пешком к Петербургу. Я слышал, как она
звала меня:
- Берг, Берг, куда вы? Берг, сумашедший!
Она бежала за мной. Я остановился.
- Что с вами, Берг, милый? - спросила она с большой, настоящей тревогой.
- Куда вы?
- Оставьте меня, - ответил я глухо. - Я вас ненавижу!
Я отвернулся и пош„л через сады к мостам. Она молчала. Я не оглядывался.
Вот вам второй случай.
- Вы ненавидете е„ и теперь? - спросил Батурин.
- Да, ненавижу.
Батурин усмехнулся. Берг взял папиросу, руки у него задрожали, и он
неловко положил е„ обратно. Батурин вспомнил, как Берг закаляет себя, его
купания на рассветах, его обдуманное упорство, и вслух подумал:
- Да, это хорошо. Это правильный вывод.
Капитан определил просто:
- Антисемитка!
Дождь звенел в желобе. Казалось, он звенит годы, столетья, так равномерен
был этот привычный ночной звук. Оцепенье дождя и мурлыкание Миссури
внезапно были нарушены ударом ветра. Он хлестнул по стене гибкими ветками
бер„з, швырнул ворох листьев, капли торопливо застучали в ст„кла, и в лесу
раскатился выстрел из дробовика. Залаял Цезарь. В печной трубе
заворочалось мохнатое существо, которым пугают детей, и тяжело вздохнуло.
Капитан прикрутил лампу.
- Кто-то мотается около дома, - сказал он, всматриваясь в окно.
Цезарь гремел цепью и хрипел от бешенства. Невидимые шаги трудно чавкали
по грязи, потом в окно громко застучала мокрая рука.
- Эй, кто на дворе? - крикнул капитан и подош„л к окну. Он нагнулся и
рассматривал серое лицо за стеклом.
Человек в мягкой шляпе что-то неслышно говорил, губы его двигались. Ветки
хлестали его по спине. Капитан открыл окно, - ворвался ветер, широкий гул
л