механизмов: барометров, секундомеров, хронометров и пишущих машинок. В
отсуствие хозяина часы наполняли пустую дачу живым, очень тонким стуком, и
сумрак сосновых комнат казался теплее и уютнее.
История капитанских плаваний, сиденья по тюрьмам и религиозных диспутов с
патерами была так сложна, что даже он сам не мог привести е„ в порядок.
Перед приездом в Москву капитан был начальником Мариупольского порта. Там
он с обычной прямолинейностью вывел кого-то на чистую воду, установил
суровые корабельные порядки, перегнул палку и был устран„н за недостаток
дипломатического такта. С тех пор он отказывался от сухопутных постов и
ожидал назначения на параход. Он знал, что капитанов в Союзе в двадцать
раз больше, чем параходов, и потому не торопился, - только раз в неделю он
ходил справляться в управление морского транспорта. В остальное время он
писал статьи о сво„м прошлом ( Батурин пристраивал их в морской газете ),
чинил точные механизмы и переводил книгу о безболезненных родах.
В этот вечер все трое - Берг, капитан и Батурин - собрались в капитанской
комнате: капитан пропивал гонорар за статью об углублении Мариупольского
порта. В статью он ухитрился ввернуть анекдот о дельфине-лоцмане. Этот
дельфин вводил параходы в порт Глазго и получал от портового начальства
ежедневный па„к - полпуда свежей рыбы.
- Как же он вводил? - заинтересовались в редакции.
- Плыл перед носом, - лаконически ответил капитан.
На бесшумном примусе сварили наловленных накануне Батуриным раков. Весь
день раки дрались в ведре, злобно щ„лкали клешнями и хлопали хвостами.
Миссури стояла на книгах, глаза е„ метали зел„ные брызги, она шепела, и
хвост е„, похожий на круглую щ„тку, странно дрожал. Сейчас раки лежали
успокоенные - оранжевые и пурпурные, чуть под„рнутые старой бронзой - на
синем блюде. Водка была прозрачна, как л„д, рюмки потели, и звон их
соперничал со звоном точнейших часов, спешивших к дал„кому утру.
Ледяная ночь шумела листвой по крыше. Было слышно, как за две версты
неслись поезда, изрыгая ржавое пламя. Зв„зды падали за ст„клами окон,
гонимые ветром. Уют наливался теплом, - из медного чайника со свистом
вылетал пар. Миссури ходила около стульев и нежно мяукала, вся в ярком
круге лампы-молнии, боясь ступить в тень под столом.
Батурин, выпив, любил говорить печально и значительно.
- Слышно, как уходит время, - сказал он закуривая. Табачный дым обтекал
сверкающее ламповое стекло, и он долго следил за ним. - Вот это тишина!
Берг тишины боялся. Боялся м„ртвых ночей и одиночества. Он был молчалив,
спокоен. "Тихий еврейский мальчик" - думал о н„м Батурин.
У Берга часто болело сердце. По ночам оно мотором гудело между р„бер, и
Берг затихал, не засыпая, прислушивался к предсмертной обморочной тоске.
Из упрямства, из мысли, что писатель должен пройти через вс„ он заставлял
себя спать в полуразрушенном мезонине на сене. Ветер насвистывал в щели и
ворошил сено, шагал по гулкой железной крыше, тупо стучал еловыми лапами в
оконную раму. Но Берг терпел.
Утром этого дня он, как всегда, вставал рано и пош„л на Серебрянку
купаться. В иссиня-ч„рной воде струились по дну, как волосы, м„ртвые
травы. Едкая роса капала с осин. Над ельником в тумане, как бы в дыму
пожара, выползало косматое клюквенное солнце.
Берг быстро разделся, погладил голубоватую вялую кожу. Солнечное тепло не
могло пробить мощную толщу сырости. Ледяной ветерок подымался от насквозь
промокшей земли. Берг бросился в воду, вскрикнул и