м покончить с собой. Он вспомнил простыню с
вышитыми буквами "G. P." и наморщил лоб, - связь между Пиррисоном и Ли
Ваном была для него очевидна.
В Бердянск он вернулся к вечеру - ч„рный, с изменившимся лицом. Т„мные
глаза его казались светлыми, белки глаз пожелтели. Руки дрожали так, что
он не мог выпить воды в ларьке, а когда покупал папиросы, рассыпал деньги
и, не собрав их, пош„л домой. Игнатовны не было. Батурин сложил вещи,
запер комнату и уш„л на пристань.
У мола стоял, сипя и погромыхивая леб„дкой, "Феликс Дзержинский". Батурин
пробрался на корму, л„г на св„рнутых канатах, укрылся пальто и начал
курить, - он курил, зажигая одну папироску о другую; вс„ дрожало у него в
глазах, сердце тошнотно замирало.
В ч„рной воде сжимались и разжимались полосы огней, - далеко у маяка
всходила луна и волновалось море. "Резиновое море", - подумал Батурин и
внезапно уснул. Сон его был похож на обморок: он двое суток ничего не ел.
Проснулся он ночью. Пароход был темен, безлюден и, казалось, покинут в
море командой. Стояло безветрие, но пароход высоко качало, - шла м„ртвая
зыбь. Зв„зды то возносились, то падали в ночь, и совсем зимняя тьма висела
кольцом по горизонту.
На корме, над лагом, светила пятисвечовая лампочка, забранная проволочной
сеткой. Безмолвно подош„л матрос, просмотрел на лаг и прош„л, как тень,
обратно.
При свете лампочки Батурин проч„л листки, взятые в чемодане у Вали. Это
был черновик ненаписанного письма.
"Милый, дал„кий мой, - писала она. - Скажите, что мне с собой делать. Всю
ночь в Таганроге проплакала, не могу никого видеть. Уехала в Ростов. На
вокзале чуть-чуть удержалась, чтобы не сорвать скатерть со стола в буфете.
Такая тоска!
Тянусь я за вами, люблю, мучаюсь.
Должно быть, пришло настоящее. Раз я любила, но не так, совсем не так,
больше дурачилась. Я спасла ему жизнь, после этого он сказал мне, что
ненавидит меня и уш„л. Я до сих пор не могу понять, как это можно, как он
смел мне сказать такие страшные слова. Я его ненавижу. Я знаю, что теперь
любить мне не надо, а вот вс„ жду, жду, как реб„нок, хоть одного вашего
ласкового слова.
Как может быть солнце, синее небо, как можно радоваться, когда нет вас?"
Вс„ остальное было зачеркнуто.
Утром над пепельным морем поднялись лысые берега. Пароход загудел,
медленно поворачиваясь ржавой тушей. На скупых горах белой кучей лачуг
была навалена Керчь. Зел„ный мыльный пролив качал и гремел у берегов, -
было видно, что берега упрямые и каменистые. Дым из трубы швыряло из
стороны в сторону. Солоно пахло рыбой. Ветер мчался по мокрым и ярким
небом, хлопая задымленными флагами.
"Как может быть солнце, синее небо, как можно радоваться, когда нет вас?"
- снова проч„л Батурин последние строчки письма.
Позади за ночным морем, за сутолокой бухт, поисками ненужных людей, за
суетой выдуманных радостей и горестей, сверкали, как солнце в лагуне, дни
в Таганроге, детская красота Вали, дрожь е„ губ, теплота ладоней, жестокий
конец неначатой любви.
На берег Батурин сош„л с отвращеньем. Несло отхожим местом, торговки
продавали раскисшие от дождя пироги, и на волнах подскакивали бутылки и
ломанные коробки от папирос.
Батурин сел на чемодан, закурил и задумался, - ему некуда было идти. Он
понял, что заболевает.
Ч‚РТОВА СТРАНА
Капитан долго, краснея от негодования, читал объявление в коридоре
гостиницы "Сан-Ремо". Это был обычнейший инвентарный список, но одно слово
приводило капитана в состояние тихого бе
вышитыми буквами "G. P." и наморщил лоб, - связь между Пиррисоном и Ли
Ваном была для него очевидна.
В Бердянск он вернулся к вечеру - ч„рный, с изменившимся лицом. Т„мные
глаза его казались светлыми, белки глаз пожелтели. Руки дрожали так, что
он не мог выпить воды в ларьке, а когда покупал папиросы, рассыпал деньги
и, не собрав их, пош„л домой. Игнатовны не было. Батурин сложил вещи,
запер комнату и уш„л на пристань.
У мола стоял, сипя и погромыхивая леб„дкой, "Феликс Дзержинский". Батурин
пробрался на корму, л„г на св„рнутых канатах, укрылся пальто и начал
курить, - он курил, зажигая одну папироску о другую; вс„ дрожало у него в
глазах, сердце тошнотно замирало.
В ч„рной воде сжимались и разжимались полосы огней, - далеко у маяка
всходила луна и волновалось море. "Резиновое море", - подумал Батурин и
внезапно уснул. Сон его был похож на обморок: он двое суток ничего не ел.
Проснулся он ночью. Пароход был темен, безлюден и, казалось, покинут в
море командой. Стояло безветрие, но пароход высоко качало, - шла м„ртвая
зыбь. Зв„зды то возносились, то падали в ночь, и совсем зимняя тьма висела
кольцом по горизонту.
На корме, над лагом, светила пятисвечовая лампочка, забранная проволочной
сеткой. Безмолвно подош„л матрос, просмотрел на лаг и прош„л, как тень,
обратно.
При свете лампочки Батурин проч„л листки, взятые в чемодане у Вали. Это
был черновик ненаписанного письма.
"Милый, дал„кий мой, - писала она. - Скажите, что мне с собой делать. Всю
ночь в Таганроге проплакала, не могу никого видеть. Уехала в Ростов. На
вокзале чуть-чуть удержалась, чтобы не сорвать скатерть со стола в буфете.
Такая тоска!
Тянусь я за вами, люблю, мучаюсь.
Должно быть, пришло настоящее. Раз я любила, но не так, совсем не так,
больше дурачилась. Я спасла ему жизнь, после этого он сказал мне, что
ненавидит меня и уш„л. Я до сих пор не могу понять, как это можно, как он
смел мне сказать такие страшные слова. Я его ненавижу. Я знаю, что теперь
любить мне не надо, а вот вс„ жду, жду, как реб„нок, хоть одного вашего
ласкового слова.
Как может быть солнце, синее небо, как можно радоваться, когда нет вас?"
Вс„ остальное было зачеркнуто.
Утром над пепельным морем поднялись лысые берега. Пароход загудел,
медленно поворачиваясь ржавой тушей. На скупых горах белой кучей лачуг
была навалена Керчь. Зел„ный мыльный пролив качал и гремел у берегов, -
было видно, что берега упрямые и каменистые. Дым из трубы швыряло из
стороны в сторону. Солоно пахло рыбой. Ветер мчался по мокрым и ярким
небом, хлопая задымленными флагами.
"Как может быть солнце, синее небо, как можно радоваться, когда нет вас?"
- снова проч„л Батурин последние строчки письма.
Позади за ночным морем, за сутолокой бухт, поисками ненужных людей, за
суетой выдуманных радостей и горестей, сверкали, как солнце в лагуне, дни
в Таганроге, детская красота Вали, дрожь е„ губ, теплота ладоней, жестокий
конец неначатой любви.
На берег Батурин сош„л с отвращеньем. Несло отхожим местом, торговки
продавали раскисшие от дождя пироги, и на волнах подскакивали бутылки и
ломанные коробки от папирос.
Батурин сел на чемодан, закурил и задумался, - ему некуда было идти. Он
понял, что заболевает.
Ч‚РТОВА СТРАНА
Капитан долго, краснея от негодования, читал объявление в коридоре
гостиницы "Сан-Ремо". Это был обычнейший инвентарный список, но одно слово
приводило капитана в состояние тихого бе