пняка боялись хуже чумы. Не знаю
почему, но она согласилась, - уж очень, должно быть, я была страшная. Я
побежала в госпиталь, сказала отцу, что возьму мальчика, а потом его. Отец
щ„лкал зубами, молил: "Валя, скорей! Валя, скорей! Врачи уже бежали, нас
здесь перебьют. Военный ведь лазарет". Тогда думали, что в лазаретах всех
рубят шашками. В палатах совсем пусто, лежат только одинокие, у когдо
никого нет, зовут. Некоторые ползли к дверям. Один, помню, радовался, что
за час прополз через две палаты. А куда ползут - неизвестно.
Я разыскала санитара. Василий, был такой санитар. Прошу перенести отца, а
сама не знаю куда, - мысли путаются. Он согласился. "Пойд„м, говорит, тут
через два квартала я живу, у меня носилки, захватим. Вы мне поможете его
вытащить, а на улице кто-нибудь найд„тся." Я пошла. Уже снаряды рвались; я
даже не слышала, только видела, - казалось, не ярче, чем вспыхивает
спичка. Он прив„л меня в комнату, не помню даже куда. Стоят носилки. Я
схватила их, а он остановил меня и спрашивает: " А плата?"
Я взглянула на него, похолодела, молчу. Вдруг вспомнила. Ведь в госпитале
я видела носилки. Он позвал какого-то парня, показал на меня, говорит: "
Денег у ней нет. Прид„тся нам взять с не„ плату натурой".
Лучше я не буду вспоминать... Ведь там у меня лежал мальчик, ждал.
Вырвалась я от них через час, бросилась к госпиталю, а он...
Валя задохлась.
- Сгорел он, - сказала она, пересиливая удушье. - Вс„ было в огне. Я
рванулась к двери, меня ударили в грудь, я упала. Меня затоптали.
Подожгли, отступая. Говорят, боялись, что захватят списки больных, - тех,
что остались в Ростове. И мальчик мой там сгорел, опоздала... Один, без
меня... и отец.
Она опустилась на землю рядом с Батуриным, крепко взяла его за руки.
- Я осталась одна, совсем одна. Даже трудно представить, как это было
страшно. Маня подобрала, дала кокаину. Надо было забыть вс„, иначе нельзя
было жить. А дальше не стоит рассказывать. Так и осталась с Маней.
Переменилась, будто вытряхнули из меня старую душу. И вот теперь...
Она смотрела на море и забывчиво гладила руку Батурина. Он волос е„ ш„л
л„гкий печальный запах.
Больше они ни о ч„м не говорили. Около дома Игнатовны встретился Ли Ван;
он ш„л крадучись, согнувшись, как на лыжах.
- У этого китайца я оставила в прачечной вещи, здесь, рядом с вами, -
сказала Валя. - Завтра возьму. Кажется, я в Ростове его встречала. Он
ходит за мной, как кошка за мышью.
В комнате Батурин открыл окно: за ним тихо шумела кромешная тьма. Не
зажигая огня, они легли. Батурин л„г на полу. Сквозь сон он слышал, как
Валя тихо встала, закрыла ставни.
Проснулся он от ощущения, какое было в Таганроге перед отъездом. Ему
приснилось, что в комнату вошло несчастье. Он даже видел его, - это был
человек из серого ситца, грязный, как тряпичная кукла. Розовые его глаза
зло и долго смотрели на Батурина. Батурин ударил его по голове, раздался
крысиный писк, клубами взвилась шершавая пыль. Тряпичный человек упал
мягко и тупо, и Батурин проснулся.
Валя сидела на кровати, закутавшись в одеяло, глаза е„ были широко
открыты.
- Под окном кто-то стоит вот уже почти час, - прошептала она и виновато
взглянула на Батурина.
Батурин вскочил.
В щели ставень неуютно сочился бел„сый рассвет. В самую широкую щель
смотрели немигающие дряхлые глаза Ли Вана. Ли Ван быстро присел и побежал
вдоль стены, сгибая ноги, будто тащил тяж„лый груз. Батурин вздрогнул, - у
китайца была узкая и страшная спин
почему, но она согласилась, - уж очень, должно быть, я была страшная. Я
побежала в госпиталь, сказала отцу, что возьму мальчика, а потом его. Отец
щ„лкал зубами, молил: "Валя, скорей! Валя, скорей! Врачи уже бежали, нас
здесь перебьют. Военный ведь лазарет". Тогда думали, что в лазаретах всех
рубят шашками. В палатах совсем пусто, лежат только одинокие, у когдо
никого нет, зовут. Некоторые ползли к дверям. Один, помню, радовался, что
за час прополз через две палаты. А куда ползут - неизвестно.
Я разыскала санитара. Василий, был такой санитар. Прошу перенести отца, а
сама не знаю куда, - мысли путаются. Он согласился. "Пойд„м, говорит, тут
через два квартала я живу, у меня носилки, захватим. Вы мне поможете его
вытащить, а на улице кто-нибудь найд„тся." Я пошла. Уже снаряды рвались; я
даже не слышала, только видела, - казалось, не ярче, чем вспыхивает
спичка. Он прив„л меня в комнату, не помню даже куда. Стоят носилки. Я
схватила их, а он остановил меня и спрашивает: " А плата?"
Я взглянула на него, похолодела, молчу. Вдруг вспомнила. Ведь в госпитале
я видела носилки. Он позвал какого-то парня, показал на меня, говорит: "
Денег у ней нет. Прид„тся нам взять с не„ плату натурой".
Лучше я не буду вспоминать... Ведь там у меня лежал мальчик, ждал.
Вырвалась я от них через час, бросилась к госпиталю, а он...
Валя задохлась.
- Сгорел он, - сказала она, пересиливая удушье. - Вс„ было в огне. Я
рванулась к двери, меня ударили в грудь, я упала. Меня затоптали.
Подожгли, отступая. Говорят, боялись, что захватят списки больных, - тех,
что остались в Ростове. И мальчик мой там сгорел, опоздала... Один, без
меня... и отец.
Она опустилась на землю рядом с Батуриным, крепко взяла его за руки.
- Я осталась одна, совсем одна. Даже трудно представить, как это было
страшно. Маня подобрала, дала кокаину. Надо было забыть вс„, иначе нельзя
было жить. А дальше не стоит рассказывать. Так и осталась с Маней.
Переменилась, будто вытряхнули из меня старую душу. И вот теперь...
Она смотрела на море и забывчиво гладила руку Батурина. Он волос е„ ш„л
л„гкий печальный запах.
Больше они ни о ч„м не говорили. Около дома Игнатовны встретился Ли Ван;
он ш„л крадучись, согнувшись, как на лыжах.
- У этого китайца я оставила в прачечной вещи, здесь, рядом с вами, -
сказала Валя. - Завтра возьму. Кажется, я в Ростове его встречала. Он
ходит за мной, как кошка за мышью.
В комнате Батурин открыл окно: за ним тихо шумела кромешная тьма. Не
зажигая огня, они легли. Батурин л„г на полу. Сквозь сон он слышал, как
Валя тихо встала, закрыла ставни.
Проснулся он от ощущения, какое было в Таганроге перед отъездом. Ему
приснилось, что в комнату вошло несчастье. Он даже видел его, - это был
человек из серого ситца, грязный, как тряпичная кукла. Розовые его глаза
зло и долго смотрели на Батурина. Батурин ударил его по голове, раздался
крысиный писк, клубами взвилась шершавая пыль. Тряпичный человек упал
мягко и тупо, и Батурин проснулся.
Валя сидела на кровати, закутавшись в одеяло, глаза е„ были широко
открыты.
- Под окном кто-то стоит вот уже почти час, - прошептала она и виновато
взглянула на Батурина.
Батурин вскочил.
В щели ставень неуютно сочился бел„сый рассвет. В самую широкую щель
смотрели немигающие дряхлые глаза Ли Вана. Ли Ван быстро присел и побежал
вдоль стены, сгибая ноги, будто тащил тяж„лый груз. Батурин вздрогнул, - у
китайца была узкая и страшная спин