ого
человека было бессмысленно. Поэтому Батурин избрал легчайщий путь - ждать
счастливой случайности.
Бердянск тускло поблескивал черепичными крышами и морем. Временами дул
горячий ветер с юга. Батурин любил такие дни, потому что был уверен, что
ветер дует из Африки.
Цвет дня был мутный и безоблачное небо становилось сизым, как в грозу.
Неизмеримая жара повисла в воздухе, опал„нным ветром.
В один из таких дней Батурин, сидя в столовой, набросал на меню несколько
фраз, - он хотел передать настроение этих ветровых дней. Перечитывая
написанное, он сказал себе - "постой, постой!" - и улыбнулся. Фразы были
крепкие, звучали сжато, беспощадно, как дни, о которых он писал.
- Есть! - сказал Батурин. - Мозги проветрены. Теперь пора.
С этого дня он, пока только для себя, стал писателем. Не имея
представления о сложности сюжетов, архитектуре повестей, умолчаниях,
торможениях повествования, он чувствовал тяжесть от обилия образов.Они
были ещ„ далеки от нужной ч„ткости, мутны, как цвет ветренных дней. Но
они пенились и подымались, разбрызгивая тончайшие капли влаги.
Он ждал. Это ожидание было похоже на горные хребты в тумане. То там, то
тут просвечивает розовый л„д, и с дрожью, предчуствуя необычайное зрелище,
жд„шь, когда туман растает и блеск снежной весны над глетчерами откроется
в сво„м блистающем молчании.
- Как хорошо! - повторил Батурин.
Казалось, мир залит жгучим светом, и вещи раскрыли свою вторую сущность -
более глубокую, сложную, чем та, среди которой он жил до тех пор.
Это состояние напоминало бред, влюбл„нность. В каждой будничной вещи были
скрыты волнующиеся, как море, легенды.
Батурин стал понимать, как коротка жизнь. Он казался себе мальчишкой,
который хочет остановить руками водопад, - исполинский поток света, влаги,
спектральных лучей, - и плачет от бессилья. Едва Батурин пытался закрепить
один образ, как новый, ещ„ более томительный, ускользающий, рождался в
мозгу. Были тончайшие вещи, что никак не укладывались на бумагу.
Скорей, скорей! - вот единственное чувство, которое в те дн испытывал
Батурин. Письма капитана лежали нераспечатанными.
Батурин казался себе похожим на рыбу-глистовку. Е„ он часто видел в
порту. Она выскакивала из воды, будто хотела лететь, падала на бок, быстро
кружилась и издыхала. Это была болезнь. Попытки рыбы летать напоминали
Батурину его бессилие, когда он сталкивался с немощью родного языка.
Лойбу он как-то прогнал в столовой, сказав ему: "Уйдите, вы мне мешаете",
- и не заметил, как тот подош„л к хозяину, покрутил пальцем около лба и
злобно прошептал:
- Психопат! У него, знаете, полное смешение мыслей.
Для того чтобы писать, Батурину чего-то не хватало. Он думал, искал. Ему
казалось, порой, что нужна музыка - е„ благородный пафос и необъятный
разлив развязанных звуков, но потом решил: нет, не то.. Подъ„м сменяла
тяж„лая усталость. Невольно в голову лезли мысли, что он разбудил ч„рта,
непонятную болезнь, и выздоровления не будет.
"Пропал", - думал Батурин и холодел от возбуждения.
В таком состоянии он вернулся однажды в сумерки домой; Игнатовна подала
ему записку.
- Ну, дал бог счастья, - затараторила она. - Сестра ваша нашлась, сегодня
приходила, час назад. Вот эту записку вам оставила. Вы е„ шукаете, она
вас. "Приехала, говорит, за ним вдогонку, узнала, что он в Бердянске."
Батурин прош„л к себе, стал у окна и развернул записку. Она была от Вали.
"Не пугайтесь, - писала она, - приехала в Бердянск на несколько дне
человека было бессмысленно. Поэтому Батурин избрал легчайщий путь - ждать
счастливой случайности.
Бердянск тускло поблескивал черепичными крышами и морем. Временами дул
горячий ветер с юга. Батурин любил такие дни, потому что был уверен, что
ветер дует из Африки.
Цвет дня был мутный и безоблачное небо становилось сизым, как в грозу.
Неизмеримая жара повисла в воздухе, опал„нным ветром.
В один из таких дней Батурин, сидя в столовой, набросал на меню несколько
фраз, - он хотел передать настроение этих ветровых дней. Перечитывая
написанное, он сказал себе - "постой, постой!" - и улыбнулся. Фразы были
крепкие, звучали сжато, беспощадно, как дни, о которых он писал.
- Есть! - сказал Батурин. - Мозги проветрены. Теперь пора.
С этого дня он, пока только для себя, стал писателем. Не имея
представления о сложности сюжетов, архитектуре повестей, умолчаниях,
торможениях повествования, он чувствовал тяжесть от обилия образов.Они
были ещ„ далеки от нужной ч„ткости, мутны, как цвет ветренных дней. Но
они пенились и подымались, разбрызгивая тончайшие капли влаги.
Он ждал. Это ожидание было похоже на горные хребты в тумане. То там, то
тут просвечивает розовый л„д, и с дрожью, предчуствуя необычайное зрелище,
жд„шь, когда туман растает и блеск снежной весны над глетчерами откроется
в сво„м блистающем молчании.
- Как хорошо! - повторил Батурин.
Казалось, мир залит жгучим светом, и вещи раскрыли свою вторую сущность -
более глубокую, сложную, чем та, среди которой он жил до тех пор.
Это состояние напоминало бред, влюбл„нность. В каждой будничной вещи были
скрыты волнующиеся, как море, легенды.
Батурин стал понимать, как коротка жизнь. Он казался себе мальчишкой,
который хочет остановить руками водопад, - исполинский поток света, влаги,
спектральных лучей, - и плачет от бессилья. Едва Батурин пытался закрепить
один образ, как новый, ещ„ более томительный, ускользающий, рождался в
мозгу. Были тончайшие вещи, что никак не укладывались на бумагу.
Скорей, скорей! - вот единственное чувство, которое в те дн испытывал
Батурин. Письма капитана лежали нераспечатанными.
Батурин казался себе похожим на рыбу-глистовку. Е„ он часто видел в
порту. Она выскакивала из воды, будто хотела лететь, падала на бок, быстро
кружилась и издыхала. Это была болезнь. Попытки рыбы летать напоминали
Батурину его бессилие, когда он сталкивался с немощью родного языка.
Лойбу он как-то прогнал в столовой, сказав ему: "Уйдите, вы мне мешаете",
- и не заметил, как тот подош„л к хозяину, покрутил пальцем около лба и
злобно прошептал:
- Психопат! У него, знаете, полное смешение мыслей.
Для того чтобы писать, Батурину чего-то не хватало. Он думал, искал. Ему
казалось, порой, что нужна музыка - е„ благородный пафос и необъятный
разлив развязанных звуков, но потом решил: нет, не то.. Подъ„м сменяла
тяж„лая усталость. Невольно в голову лезли мысли, что он разбудил ч„рта,
непонятную болезнь, и выздоровления не будет.
"Пропал", - думал Батурин и холодел от возбуждения.
В таком состоянии он вернулся однажды в сумерки домой; Игнатовна подала
ему записку.
- Ну, дал бог счастья, - затараторила она. - Сестра ваша нашлась, сегодня
приходила, час назад. Вот эту записку вам оставила. Вы е„ шукаете, она
вас. "Приехала, говорит, за ним вдогонку, узнала, что он в Бердянске."
Батурин прош„л к себе, стал у окна и развернул записку. Она была от Вали.
"Не пугайтесь, - писала она, - приехала в Бердянск на несколько дне