они были кратки,
забавны и легки.
Ночь, шхуны, аллеи ч„рной листвы, присуствие старого шкипера, горячая
рука Вали внезапно вызвали у Батурина острое ощущение иных эпох
романтизма. Вс„ рассеялось в т„плой тьме - и осень в Пушкине, и Беро, и
капитан, и дневник Нелидова. Паруса шумели над выскобленными песком
палубами. Когда то было? Вчера. Корабли отходили в Колхиду. Жизнь
пестрела, как сад. Отвага и смех плескали из души, и цвело, не отцветая,
бесконечное лето. Брызги дождя падали на мягкие волосы поэтов.
- Валя, - тихо сказал Батурин. - Я схожу с ума.
- Вот и чудесно!
Батурин испытывал то же, что испытывали некогда измыченные странствиями
бродячие рыцари, поверившие в девственность Марии. Они целовали, скрежеща
ржавыми латами, истлевшие е„ покровы, и смешные сл„зы стекали по их щекам.
Сл„зы о заво„ванных странах, где тяж„лые готические розы распускаются под
небом Египта и Венера, отдаваясь, так же чиста, как Мария.
Вернулись поздно. В гостинице Валя легла на кровати, Батурин - на
продавленном узком диване. Он долго не спал.
"Чудесная девушка", - думал он, глядя на острую звезду. Она переливалась
то белым, то синим светом. Тишина стояла за открытым окном и вместе с
Батуриным прислушивалась к дыханию Вали.
БЕРГ
Берг заш„л в украинскую молочную на Ланжероновской. На белых столиках
лежали синие отсветы; небо играло на стенах светлой водой. Берг закурил и
задумался.
Ветром, зеленью и морем шумело лето. Загар приобр„л синеватый тусклый
блеск. Зной пылал в окнах греческих домов, и тенора разносчиков оглашали
душные дворы:
- Ай грушэ, ай грушэ, ай сладкая абрикоса!
Весь день солнце сжигало берега от Лузановки до Сухого лимана. Стеклянная
зыбь ходила холмами, в ней плавали крабы и водросли. Сельтерская вода со
льдом казалась хрустальными прекрасными мирами, освещающими сердце.
Белым и синим горела земля. Белые автобусы, дороги, пески и ресницы
сметал световой вихрь синего зноя, волн и синеющиx от баклажанов фруктовых
лавок.
Каждое утро, выходя на балкон, Берг вздыхал воздух, насыщенный за ночь
озоном, и говорил:
- Пахнет жизнью!
Он обдумывал хитрый план. Уже месяц он жил в Одессе, получил два
ругательных письма от капитана, но дело не двигалось. Деньги иссякли, -
половину их Берг прогиграл в "пти шво" на Гаванной; каждый вечер он ел
изумительное мороженое у Печесского в "Пале-Рояле". Он наслаждался тишиной
этого кафе, разбитого в глухом закаулке, путанницей света и теней, листвой
винограда, свисавшей над столиками, воркотн„й старых официантов.
Жил он у приятеля - вузовца Обручева - маленького и неторопливого
человека. У Обручева были тв„рдые и приятные привычки, - круглые сутки
окна в его комнате стояли настежь, завтракал и ужинал он в ларьке около
Александровского парка кефиром и плюшками, обедал в морской столовой в
порту, а вс„ свободное от этих занятий время валялся на пляжах, играл в
домино и изучал Марселя Пруста. Но он не был лодырем, - не надо забывать,
что стремительно надвигалось одесское лето - сверкание, зной, чудесный
загар и т„плый свет, в который город был погруж„н, как в золотую воду.
Берг обдумывал свой план. По привычке людей пищущих, он не мог думат, не
изображая графически некоторых этапов своей мысли. На мраморном столике,
казавшимся выточенным из сахара, он набрасал карандашом план одесской
бухты, отметил крестиками самые людные пляжи и пересчитал их: Лузановка,
Австрийский пляж, Ланжерон ( Берг подумал и вычеркнул его, - плохое д
забавны и легки.
Ночь, шхуны, аллеи ч„рной листвы, присуствие старого шкипера, горячая
рука Вали внезапно вызвали у Батурина острое ощущение иных эпох
романтизма. Вс„ рассеялось в т„плой тьме - и осень в Пушкине, и Беро, и
капитан, и дневник Нелидова. Паруса шумели над выскобленными песком
палубами. Когда то было? Вчера. Корабли отходили в Колхиду. Жизнь
пестрела, как сад. Отвага и смех плескали из души, и цвело, не отцветая,
бесконечное лето. Брызги дождя падали на мягкие волосы поэтов.
- Валя, - тихо сказал Батурин. - Я схожу с ума.
- Вот и чудесно!
Батурин испытывал то же, что испытывали некогда измыченные странствиями
бродячие рыцари, поверившие в девственность Марии. Они целовали, скрежеща
ржавыми латами, истлевшие е„ покровы, и смешные сл„зы стекали по их щекам.
Сл„зы о заво„ванных странах, где тяж„лые готические розы распускаются под
небом Египта и Венера, отдаваясь, так же чиста, как Мария.
Вернулись поздно. В гостинице Валя легла на кровати, Батурин - на
продавленном узком диване. Он долго не спал.
"Чудесная девушка", - думал он, глядя на острую звезду. Она переливалась
то белым, то синим светом. Тишина стояла за открытым окном и вместе с
Батуриным прислушивалась к дыханию Вали.
БЕРГ
Берг заш„л в украинскую молочную на Ланжероновской. На белых столиках
лежали синие отсветы; небо играло на стенах светлой водой. Берг закурил и
задумался.
Ветром, зеленью и морем шумело лето. Загар приобр„л синеватый тусклый
блеск. Зной пылал в окнах греческих домов, и тенора разносчиков оглашали
душные дворы:
- Ай грушэ, ай грушэ, ай сладкая абрикоса!
Весь день солнце сжигало берега от Лузановки до Сухого лимана. Стеклянная
зыбь ходила холмами, в ней плавали крабы и водросли. Сельтерская вода со
льдом казалась хрустальными прекрасными мирами, освещающими сердце.
Белым и синим горела земля. Белые автобусы, дороги, пески и ресницы
сметал световой вихрь синего зноя, волн и синеющиx от баклажанов фруктовых
лавок.
Каждое утро, выходя на балкон, Берг вздыхал воздух, насыщенный за ночь
озоном, и говорил:
- Пахнет жизнью!
Он обдумывал хитрый план. Уже месяц он жил в Одессе, получил два
ругательных письма от капитана, но дело не двигалось. Деньги иссякли, -
половину их Берг прогиграл в "пти шво" на Гаванной; каждый вечер он ел
изумительное мороженое у Печесского в "Пале-Рояле". Он наслаждался тишиной
этого кафе, разбитого в глухом закаулке, путанницей света и теней, листвой
винограда, свисавшей над столиками, воркотн„й старых официантов.
Жил он у приятеля - вузовца Обручева - маленького и неторопливого
человека. У Обручева были тв„рдые и приятные привычки, - круглые сутки
окна в его комнате стояли настежь, завтракал и ужинал он в ларьке около
Александровского парка кефиром и плюшками, обедал в морской столовой в
порту, а вс„ свободное от этих занятий время валялся на пляжах, играл в
домино и изучал Марселя Пруста. Но он не был лодырем, - не надо забывать,
что стремительно надвигалось одесское лето - сверкание, зной, чудесный
загар и т„плый свет, в который город был погруж„н, как в золотую воду.
Берг обдумывал свой план. По привычке людей пищущих, он не мог думат, не
изображая графически некоторых этапов своей мысли. На мраморном столике,
казавшимся выточенным из сахара, он набрасал карандашом план одесской
бухты, отметил крестиками самые людные пляжи и пересчитал их: Лузановка,
Австрийский пляж, Ланжерон ( Берг подумал и вычеркнул его, - плохое д