помогу. Мешать я не буду. Можете совсем меня не замечать. Мне бы только
вырваться из Ростова, я себе здесь опротивела. Проживу в Таганроге
день-два, а там видно будет.
- Ну что же, едем.
Валя посмотрела на Батурина пристально, слегка открыв рот.
- Скажите ещ„ раз.
- Едем. Вы что ж, не верите мне?
- Вот теперь хорошо, без "ну что же". В Таганроге меня никто не знает, вы
можете даже ходить со мной. А вчера я бежала. И не потому, что боялась -
вдруг привяжется мужчина, а потому, что могли подумать, что вы... вы со
мной...
"Странно вс„ это", - подумал Батурин. У него было явственное ощущение,
что жизнь пошла п„стрыми зигзагами, он жил эти дни в дыму, как пьяный. Кто
она? Таких проституток не бывает. Он путался в догадках. Валя будто поняла.
- Только не спрашивайте меня никогда, как я... Ну, вы сами понимаете. Со
зла вс„ это. Злость во мне страшная. Конечно, глупо, может быть, прорв„т
меня, тогда расскажу.
Они расстались. На пристань приш„л Соловейчик. Валя приехала после
второго гудка. Когда она взбегала по сходням, капитан переглянулся с
толстым помощником и подмигнул. Она вспыхнула, быстро прошла на корму к
Батурину. На глазах е„ были сл„зы.
Соловейчик отв„л Батурина в сторону и зашептал:
- Может, вы мне скажете по чистой совести, в ч„м дело? Ой, товарищ
Батурин, товарищ Батурин, Соловейчика вы не обманете...
Палуба вздрогнула от третьего гудка, Соловейчик заторопился.
- Ну, как-нибудь в другой раз. Дай бог вам удачи!
Пароход отчалил, застилая реку нефтяным дымом. Соловейчик помахал старой
фетровой шляпой и, сгорбившись, побр„л домой, - молодое дело кончилось.
В дороге Валя изредка взглядывала на Батурина яркими радостными глазами.
Один раз спросила:
- Вам не стыдно со мной?
Они стояли у борта. Пароход ш„л морем. В иссиня-древнем тумане темнели
берега, и в густой синеве зарождался вечер. Над Таганрогом была гроза, -
розовые зарницы слепыми вспышками освещали воду. Батурин ничего не
ответил, только положил руку на пальцы Вали.
В Таганрог приехали после т„плого обильного ливня. Представление о
Таганроге было связано у Батурина с Чеховым. Он думал о сереньком городе,
пустырях, поваленных заборах, провинции. И, как всегда, ошибся. Так
ошибался он постоянно. Ещ„ не было случая, чтобы представление его о
ч„м-нибудь не разбивалось бы вдребезги при столконовении с
действительностью. Эта его черта была источником постоянных насмешек для
Берга.
Единственный извозчик пов„з их в город через игрушечный, заросший травою
порт. Одуванчики цвели среди гранитных плит, раздавленная кол„сами полынь
наполняла воздух горечью.
Таганрог был затоплен тишиной, почти звенящей, был пуст, уютен,
изумительно чист. Фонари искрились в воздухе ( после ливня в н„м был блеск
предельной прозрачности). Над морем загорались зв„зды; свет их был
усталый, они мерцали. Батурин подумал, что зв„зды теряют много пламени,
отражаясь в морях, реках, в каждом людском зрачке.
Из садов сочились запахи цветов, не имеющих имени, никому не знакомых.
России не было. Таганрог был перенес„н сюда с Эгейских островов, был
необычайным смешением Греции, Италии и запорожских степей.
Музейное безмолвие стояло окрест, и даже море не шумело. Воздух был тонок
и радовал, как воздух новой страны.
Остановились в гостинице Кумбарули с коричневыми комнатами. На стенах
темнели облупленные фрески. Вс„ состояло из красок, - ночь нависла кущами
ч„рной сирени, мигали белые зарницы, ртутные капли дождя падали с л