ь за ним и упала. Когда Батурин помогал ей подняться, она спросила:
- Расскажете сон? Расскажете? Я страшно любопытная.
- Эх, пропад„м, отец! - Берг восторженно ринулся с горы. Он свалился,
потерял лыжи. Лыжи умчались впер„д, подпрыгивая и обгоняя друг друга, явно
издеваясь над ним. "Сволочи", - подумал Берг и побежал, проваливаясь и
падая, вдогонку.
Обратно шли медленно. В синем, как бы фарфоровом небе перебегали снежные
зв„зды, скрипели лыжи.
- Ну, как ваш сон?
- Глупый сон, но раз вы настаиваете, я расскажу.
Снилось ему вот что: сотни железнодорожных путей, отполированных
поездами, кажется в Москве, но Москва - исполинская, дымная и сложная, как
Лондон. Вагон электрической дороги - узкая, стремительная торпеда,
отделанная красным деревом и серой замшей. Качающийся ход вагона, почти
пол„т, гром в туннелях, перестрелка в ущельях пакгауза, нарастающий, как
катастрофа, вопль кол„с. Разрыв снаряда - встречный поезд, и снова глухое
гуденье полотна.
Рядом сидела женщина - теперь он знает, это она, Нелидова; его поразила
печальная матовость е„ лица. Когда вагон проносился на скрещениях в
каком-нибудь сантиметре от перерезавших его путь таких же вихревых,
стеклянных поездов, она взглядывала на Батурина и смеялась. Около бетонной
стены она высунула руку и коснулась ногт„м струящегося в окне бетона,
потом показала Батурину ноготь, - он был отпалирован, и из-под него
сочилась кровь.
Поля ударили солнечным ветром. Зел„ный свет каскадом пролетел по потолку
вагона. Женщина подняла глаза на Батурина; зелень лесов, их тьма чернели и
кружились в е„ зрачках. Тогда он услышал е„ голос, - она положила руку ему
на плечо и спросила:
- Зачем вы поехали этим поездом?
Трудно сказать, что он услышал голос. Гром бандажей, скреплений и рельсов
достиг космической силы. Скорее он догадался по движению е„ губ, сухих и
очень ярких.
- Я жду крушения.
- Почему?
- От скуки.
Мост прокричал сплошной звенящей нотой, - вода блеснула, свистнула, ушла
и с шумом ливня помчался лес.
- Когда вам захочется, чтобы вас простили - сказала она, не глядя на
Батурин, - найдите меня. Я прощу вам даже то, чему нет прощения.
- Что?
- Скуку. Погоню за смертью. Даже вот этот палец ваш, - она взяла Батурина
за мизинец, - не заслуживает смерти.
В конце вагона была небольшая эстрада. За ней - узкая дверь. Из двери
вышел китаец в европейском костюме. Кожа сухая, не кожа - лайковая
перчатка, и глаз под цвет спитого чая. Он присел на корточки, вынул из
ящичка змею и запел песню, похожую на визг щенка.
Он похлопывал змею и пел, не подымая глаз. Морщины тысячелетней горечи
лежали около его тонкого рта. Он открыл рот, и змея заползла к нему в
горло. Он пел, слюна текла на подбородок, и глаза вылезали из орбит. Он
пел вс„ тише, это был уже плач - он звал змею. Когда она высунула голову,
ж„лтое лицо его посинело. Он схватил змеиную голову и изо всех сил начал
тащить наружу.
- Довольно! - крикнул Батурин.
Китаец выплюнул змею, она спряталась в ящичек. Китаец сидел и плакал.
Пришла немыслимая раньше человеческая жалость, внезапная, как ужас.
Батурин бросился к китайцу, поднял его голову. Слезы текли по морщинам,
зубы стучали. Тысячелетнее, нет, гораздо более древнее горе тяжко душило
сердце. Нищета, смерть детей, войны, этот страшный своей ненужностью
опл„ванный труд.
Батурин поднял китайца, усадил. Китаец гладил руками его рукава, прятал
голову, на серых его брюках чернели пятна сл„з.
Подошла ж
- Расскажете сон? Расскажете? Я страшно любопытная.
- Эх, пропад„м, отец! - Берг восторженно ринулся с горы. Он свалился,
потерял лыжи. Лыжи умчались впер„д, подпрыгивая и обгоняя друг друга, явно
издеваясь над ним. "Сволочи", - подумал Берг и побежал, проваливаясь и
падая, вдогонку.
Обратно шли медленно. В синем, как бы фарфоровом небе перебегали снежные
зв„зды, скрипели лыжи.
- Ну, как ваш сон?
- Глупый сон, но раз вы настаиваете, я расскажу.
Снилось ему вот что: сотни железнодорожных путей, отполированных
поездами, кажется в Москве, но Москва - исполинская, дымная и сложная, как
Лондон. Вагон электрической дороги - узкая, стремительная торпеда,
отделанная красным деревом и серой замшей. Качающийся ход вагона, почти
пол„т, гром в туннелях, перестрелка в ущельях пакгауза, нарастающий, как
катастрофа, вопль кол„с. Разрыв снаряда - встречный поезд, и снова глухое
гуденье полотна.
Рядом сидела женщина - теперь он знает, это она, Нелидова; его поразила
печальная матовость е„ лица. Когда вагон проносился на скрещениях в
каком-нибудь сантиметре от перерезавших его путь таких же вихревых,
стеклянных поездов, она взглядывала на Батурина и смеялась. Около бетонной
стены она высунула руку и коснулась ногт„м струящегося в окне бетона,
потом показала Батурину ноготь, - он был отпалирован, и из-под него
сочилась кровь.
Поля ударили солнечным ветром. Зел„ный свет каскадом пролетел по потолку
вагона. Женщина подняла глаза на Батурина; зелень лесов, их тьма чернели и
кружились в е„ зрачках. Тогда он услышал е„ голос, - она положила руку ему
на плечо и спросила:
- Зачем вы поехали этим поездом?
Трудно сказать, что он услышал голос. Гром бандажей, скреплений и рельсов
достиг космической силы. Скорее он догадался по движению е„ губ, сухих и
очень ярких.
- Я жду крушения.
- Почему?
- От скуки.
Мост прокричал сплошной звенящей нотой, - вода блеснула, свистнула, ушла
и с шумом ливня помчался лес.
- Когда вам захочется, чтобы вас простили - сказала она, не глядя на
Батурин, - найдите меня. Я прощу вам даже то, чему нет прощения.
- Что?
- Скуку. Погоню за смертью. Даже вот этот палец ваш, - она взяла Батурина
за мизинец, - не заслуживает смерти.
В конце вагона была небольшая эстрада. За ней - узкая дверь. Из двери
вышел китаец в европейском костюме. Кожа сухая, не кожа - лайковая
перчатка, и глаз под цвет спитого чая. Он присел на корточки, вынул из
ящичка змею и запел песню, похожую на визг щенка.
Он похлопывал змею и пел, не подымая глаз. Морщины тысячелетней горечи
лежали около его тонкого рта. Он открыл рот, и змея заползла к нему в
горло. Он пел, слюна текла на подбородок, и глаза вылезали из орбит. Он
пел вс„ тише, это был уже плач - он звал змею. Когда она высунула голову,
ж„лтое лицо его посинело. Он схватил змеиную голову и изо всех сил начал
тащить наружу.
- Довольно! - крикнул Батурин.
Китаец выплюнул змею, она спряталась в ящичек. Китаец сидел и плакал.
Пришла немыслимая раньше человеческая жалость, внезапная, как ужас.
Батурин бросился к китайцу, поднял его голову. Слезы текли по морщинам,
зубы стучали. Тысячелетнее, нет, гораздо более древнее горе тяжко душило
сердце. Нищета, смерть детей, войны, этот страшный своей ненужностью
опл„ванный труд.
Батурин поднял китайца, усадил. Китаец гладил руками его рукава, прятал
голову, на серых его брюках чернели пятна сл„з.
Подошла ж