ны толкали его на неожиданные поступки: в действиях Батурина не было даже
нам„ка на план, на связанность.
Вс„ это быстро старило. В конце концов даже азартная эта игра с
действительностью потеряла острый свой вкус. Много времени спустя Батурин
понял - почему. Сны были отзвуками виденного, - они не давали и не могли
дать новых ощущений. Батурин вращался в беспорядочном и узком кругу
прошлого, преломленного сквозь стекляшки этих снов. Прошлое тяготило его.
Дни обрастали серым мхом, беззвучностью, бесплодностью.
Батурин дош„л до абсурдов. Однажды ему приснилось, что он ночью
заблудился в лесу. Вечером этого дня Батурин уш„л в лес и пров„л в н„м
ночь, забравшись в глухую чащу. Был сентябрь; в лесу, ч„рном от осени,
сладко пахла и чавкала под ногами мшистая земля. Казалось, что десятки
гигантских кошек крадутся сзади. Батурин боялся курить. Утром синий и
тягучий рассвет никак не мог разогнать туман, и земля показалась Батурину
очень неприглядной.
Сны определяли все его привязанности, влюбл„нность, самую жизнь,
несколько смутную, п„струю, когда грани отдельных событий пререплетаются
так прочно, вживаются друг в друга так крепко, что ядро события
отыскивается с трудом.
Он переменил несколько профессий. В каждой была своя острота,
разбавленная в конце концов скукой. Сейчас Батурин случайно был
журналистом. Раньше он был вожатым трамвая, матросом на грязном грузовом
параходе на Днепре, прапорщиком во время германской войны, дрался с
Петлюрой и Махно, заготовлял табак в Абхазии.
Жизнь шла скачками, в постоянной торопливости, в сознании, что главное
ещ„ не пришло. Всегда Батурин чувствовал себя так, будто готовился к
лучшему. Одиночество приучило к молчаливости. Вс„ перегорали внутри.
Никому о себе он не рассказывал.
Батурин пробовал писать, но ничего не вышло - не было ни сюжета, ни
ч„ткой фразы. Больше двух страниц он написать не мог, - казалось слащаво,
сентиментально. Писать он бросил.
Ему было уже за тридцать лет. Он был одинок, как Берг и капитан, - это их
сблизило. Встретились они в Москве, в редакции. Капитан и Берг жили у
приятелей и каждую ночь ночевали на новом месте. Батурин притащил их к
себе в Пушкино.
Больше всего тяготило Батурина то, что он чувствовал себя вне общей
жизни. Но одно из е„ миллионных кол„сиков не зацепляло его. Он жил в
отчуждении, разговоры с людьми были случайны. Берг это заметил.
- Вы случайный человек, - сказал ему как-то. С таким же успехом вы могли
бы жить в средние века или в ледниковый период.
- Или совсем не родиться - добавил Батурин.
- Пожалуй... Что вам от того, что вы жив„те в двадцатом веке, да ещ„ в
Советской России? Ничего. Ни радости, ни печали. Генеральша, которую
разорили большевики, и та живее и современнее вас: она хоть ненавидит. А
вы что? Вы - старик!
Разговор этот больно задел Батурина, - он понимал, что Берг прав.
- Что же делать? - спросил он и натянуто улыбнулся.
Берг пожал плечами и ничего не ответил.
В этом пожатии плеч Батурин проч„л большое продуманное осуждение таких
людей, как он, - оторванных от своего века, выхолощенных, бесстрастных.
"Не то, не то" - мучительно думал он. Тоска его по самой простой'
доступной всем жизнерадостности стала невыносимой. Он приходил к капитану,
доставал водку, пил, и это успокаивало.
Поиски, на которые он согласился, пугали: он предчувствовал обилие
скучной возни, но вместе с тем чудились в них прекрасные неожиданности,
встречи.
" А вдруг найд„тся выход? - думал о
нам„ка на план, на связанность.
Вс„ это быстро старило. В конце концов даже азартная эта игра с
действительностью потеряла острый свой вкус. Много времени спустя Батурин
понял - почему. Сны были отзвуками виденного, - они не давали и не могли
дать новых ощущений. Батурин вращался в беспорядочном и узком кругу
прошлого, преломленного сквозь стекляшки этих снов. Прошлое тяготило его.
Дни обрастали серым мхом, беззвучностью, бесплодностью.
Батурин дош„л до абсурдов. Однажды ему приснилось, что он ночью
заблудился в лесу. Вечером этого дня Батурин уш„л в лес и пров„л в н„м
ночь, забравшись в глухую чащу. Был сентябрь; в лесу, ч„рном от осени,
сладко пахла и чавкала под ногами мшистая земля. Казалось, что десятки
гигантских кошек крадутся сзади. Батурин боялся курить. Утром синий и
тягучий рассвет никак не мог разогнать туман, и земля показалась Батурину
очень неприглядной.
Сны определяли все его привязанности, влюбл„нность, самую жизнь,
несколько смутную, п„струю, когда грани отдельных событий пререплетаются
так прочно, вживаются друг в друга так крепко, что ядро события
отыскивается с трудом.
Он переменил несколько профессий. В каждой была своя острота,
разбавленная в конце концов скукой. Сейчас Батурин случайно был
журналистом. Раньше он был вожатым трамвая, матросом на грязном грузовом
параходе на Днепре, прапорщиком во время германской войны, дрался с
Петлюрой и Махно, заготовлял табак в Абхазии.
Жизнь шла скачками, в постоянной торопливости, в сознании, что главное
ещ„ не пришло. Всегда Батурин чувствовал себя так, будто готовился к
лучшему. Одиночество приучило к молчаливости. Вс„ перегорали внутри.
Никому о себе он не рассказывал.
Батурин пробовал писать, но ничего не вышло - не было ни сюжета, ни
ч„ткой фразы. Больше двух страниц он написать не мог, - казалось слащаво,
сентиментально. Писать он бросил.
Ему было уже за тридцать лет. Он был одинок, как Берг и капитан, - это их
сблизило. Встретились они в Москве, в редакции. Капитан и Берг жили у
приятелей и каждую ночь ночевали на новом месте. Батурин притащил их к
себе в Пушкино.
Больше всего тяготило Батурина то, что он чувствовал себя вне общей
жизни. Но одно из е„ миллионных кол„сиков не зацепляло его. Он жил в
отчуждении, разговоры с людьми были случайны. Берг это заметил.
- Вы случайный человек, - сказал ему как-то. С таким же успехом вы могли
бы жить в средние века или в ледниковый период.
- Или совсем не родиться - добавил Батурин.
- Пожалуй... Что вам от того, что вы жив„те в двадцатом веке, да ещ„ в
Советской России? Ничего. Ни радости, ни печали. Генеральша, которую
разорили большевики, и та живее и современнее вас: она хоть ненавидит. А
вы что? Вы - старик!
Разговор этот больно задел Батурина, - он понимал, что Берг прав.
- Что же делать? - спросил он и натянуто улыбнулся.
Берг пожал плечами и ничего не ответил.
В этом пожатии плеч Батурин проч„л большое продуманное осуждение таких
людей, как он, - оторванных от своего века, выхолощенных, бесстрастных.
"Не то, не то" - мучительно думал он. Тоска его по самой простой'
доступной всем жизнерадостности стала невыносимой. Он приходил к капитану,
доставал водку, пил, и это успокаивало.
Поиски, на которые он согласился, пугали: он предчувствовал обилие
скучной возни, но вместе с тем чудились в них прекрасные неожиданности,
встречи.
" А вдруг найд„тся выход? - думал о