га, короткие дни и синие, какие-то „лочные ночи были полны этого
мелодичного звона. Он помогал писать, вызывал стеклянные сны - чистые и
тонкие, разбивывшиеся при пробуждении на тысячи осколков, как бь„тся
хрустальный стакан.
Год отшумел и созревал в Батурине, Берге, в Нелидовой, даже в капитане
ноывыми болрыми мыслями. Батурин застал однажды капитана за чтением
Есенина. Капитан покраснел и пробормотал:
- Здорово пишет, стервец! Вот смотрите. - Он ткнул пальцем в раскрытую
книгу:
Молочный дым качает ветром с„ла,
Но ветра нет, есть только л„гкий звон.
Батурин улыбнулся.
Дожидаясь назначения, капитан вообще пристратился к книгам. Он
зачитывался Алексеем Толстым и подолгу хохотал, л„жа на диване, потом
говорил в пространство:
- Дурак я, дурак. Всю жизнь проворонил; ни черта не читал.
Батурин замечал вскользь:
- Ведь это - лирика.
- Идите к свиньям, может быть, я сам лирик. Откуда вы знаете.
Когда назначение было получено, капитан устроил банкет. Февраль завалил
Петровский парк вычокими снегами. Голубые закаты медленно тлели над
Ходынкой. Казалось, что весь день стоял над Москвой закат - так пасмурно и
косо были освещены е„ розовые и низкие дома.
Капитан накупил вина, фруктов, достал ч„рного спирта - варить пунш. К
вечеру приехала Нелидова с Наташей, потом Симбирцев. Он постарел за этот
год, в волосах прибавилось седины.
Когда сели за стол, капитан заж„г пунш и потушил лампу. Синий пламень
тускло перебегал по окнам, за ними мохнато стояла зима. Звенели часы.
Капитан встал. Лицо его при свете горящего спирта казалось бледным и
взволнованным. Он оглядел всех, остановился на Глане и сказал:
- Друзья! Я ненавижу всякие сентиментальности. Запомните это. Я смеялся
над лирикой, над выдумками писателей, - вс„ это врань„ не давало никакой
пищи моей коробке, - он показал на свою голову. - После всего, что
произошло с нами, я несколько изменил свои мысли. Наша страна стремиться к
величайшей справедливости, в конечном сч„те к тому, чтобы жизнь для людей
стала сплошным расцветом. Вы понимаете, конечно, расцвет всех этих
физических и духовных сил, расцвет культуры, вот этой самой поэзии, техники
Я думаю, что прид„т время, когда вместо вшивых железных гитар, ткперищних
пароходов, по морям будут плавать пароходы из стекла, - представьте, как
это будет выглядеть в солнечный день: сам ч„рт пустится в пляс.
Но не в этом дело. Время пачкунов и лодырей пройд„т. Земля будет
прокалена на хорошем огне - тогда вот в эту эпоху расцвета, прид„т наше
время, друзья. Вы думаете, что я хрипун, бурбон и ни хрена не понимаю. Это
не верно! Я - капитан дальнего плавания, поэтому я не могу быть таким
дураком, как это некоторым кажется. Я тоже любил женщин, я часами
простаивал на палубе, боясь шелохнуться во время тропических закатов. Я
знаю, что жизнь без книг, творчества, блестящих идей, любви - это вино без
запаха, морская вода без соли. Вот! Вы поняли, к чему я гну?
Я гну к тому, что нечего лаяться, если в большой давке вам наступили на
ногу. Я не умею, конечно, так, как Батурин или Берг, излагать свои мысли.
Я хочу сказать, что вот я, старик, требую, чтобы вы жили так, будто на
земле уже наступила эпоха расцвета. Поняли?
Вы думаете, что я нк читал и не знаю стихов. Ч„рта с два! Беранже написал
в сво„ время:
... Если к правде святой
Мир дороги найти не умеет -
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!
Не повторяйте этих плаксивых слов, - они недостойны совре
мелодичного звона. Он помогал писать, вызывал стеклянные сны - чистые и
тонкие, разбивывшиеся при пробуждении на тысячи осколков, как бь„тся
хрустальный стакан.
Год отшумел и созревал в Батурине, Берге, в Нелидовой, даже в капитане
ноывыми болрыми мыслями. Батурин застал однажды капитана за чтением
Есенина. Капитан покраснел и пробормотал:
- Здорово пишет, стервец! Вот смотрите. - Он ткнул пальцем в раскрытую
книгу:
Молочный дым качает ветром с„ла,
Но ветра нет, есть только л„гкий звон.
Батурин улыбнулся.
Дожидаясь назначения, капитан вообще пристратился к книгам. Он
зачитывался Алексеем Толстым и подолгу хохотал, л„жа на диване, потом
говорил в пространство:
- Дурак я, дурак. Всю жизнь проворонил; ни черта не читал.
Батурин замечал вскользь:
- Ведь это - лирика.
- Идите к свиньям, может быть, я сам лирик. Откуда вы знаете.
Когда назначение было получено, капитан устроил банкет. Февраль завалил
Петровский парк вычокими снегами. Голубые закаты медленно тлели над
Ходынкой. Казалось, что весь день стоял над Москвой закат - так пасмурно и
косо были освещены е„ розовые и низкие дома.
Капитан накупил вина, фруктов, достал ч„рного спирта - варить пунш. К
вечеру приехала Нелидова с Наташей, потом Симбирцев. Он постарел за этот
год, в волосах прибавилось седины.
Когда сели за стол, капитан заж„г пунш и потушил лампу. Синий пламень
тускло перебегал по окнам, за ними мохнато стояла зима. Звенели часы.
Капитан встал. Лицо его при свете горящего спирта казалось бледным и
взволнованным. Он оглядел всех, остановился на Глане и сказал:
- Друзья! Я ненавижу всякие сентиментальности. Запомните это. Я смеялся
над лирикой, над выдумками писателей, - вс„ это врань„ не давало никакой
пищи моей коробке, - он показал на свою голову. - После всего, что
произошло с нами, я несколько изменил свои мысли. Наша страна стремиться к
величайшей справедливости, в конечном сч„те к тому, чтобы жизнь для людей
стала сплошным расцветом. Вы понимаете, конечно, расцвет всех этих
физических и духовных сил, расцвет культуры, вот этой самой поэзии, техники
Я думаю, что прид„т время, когда вместо вшивых железных гитар, ткперищних
пароходов, по морям будут плавать пароходы из стекла, - представьте, как
это будет выглядеть в солнечный день: сам ч„рт пустится в пляс.
Но не в этом дело. Время пачкунов и лодырей пройд„т. Земля будет
прокалена на хорошем огне - тогда вот в эту эпоху расцвета, прид„т наше
время, друзья. Вы думаете, что я хрипун, бурбон и ни хрена не понимаю. Это
не верно! Я - капитан дальнего плавания, поэтому я не могу быть таким
дураком, как это некоторым кажется. Я тоже любил женщин, я часами
простаивал на палубе, боясь шелохнуться во время тропических закатов. Я
знаю, что жизнь без книг, творчества, блестящих идей, любви - это вино без
запаха, морская вода без соли. Вот! Вы поняли, к чему я гну?
Я гну к тому, что нечего лаяться, если в большой давке вам наступили на
ногу. Я не умею, конечно, так, как Батурин или Берг, излагать свои мысли.
Я хочу сказать, что вот я, старик, требую, чтобы вы жили так, будто на
земле уже наступила эпоха расцвета. Поняли?
Вы думаете, что я нк читал и не знаю стихов. Ч„рта с два! Беранже написал
в сво„ время:
... Если к правде святой
Мир дороги найти не умеет -
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!
Не повторяйте этих плаксивых слов, - они недостойны совре