взял меня под руку и предложил
зайти "попить чайку и немножко побеседовать." И мы зашли в один из чайных
балаганов, и за беседой он стал с усмешкой меня расспрашивать, -- "ну-с, как
же поживаете, в чем преуспеваете?" -- а потом заговорил о "бедственном
положении" наших дел, -- он откуда-то знал их лучше нас самих, -- и опять о
том, как быть лично мне. Я после того простился с ним настолько
расстроенный, что даже решил тотчас же домой уехать. Уже вечерело, в
монастыре звонили ко всенощной, ярмарка, стоявшая на выгоне возле него,
разъезжалась, коровы, уводимые за скрипучими телегами, выбиравшимися на
шоссе, ревели как-то угрожающе, захлебываясь, обратные извозчики, ныряя по
пыльным ухабам выгона, бесшабашно неслись мимо...
Я вскочил на первого попавшегося и погнал его на станцию, -- был как
раз вечерний поезд в нашу сторону. Да, {204} что же делать? -- думал я,
вспоминая речи Балавина и все больше убеждаясь, что смысл их был,
собственно, отчаянный. "И ума не приложу, как вам быть далее, -- говорил он
мне. -- Отцы ваши в таких обстоятельствах на Кавказ служить скакали, к
разным иностранным коллегиям приписывались, а вам куда скакать или
приписываться? Вы, вообще, я полагаю, служить не можете -- не те у вас
мечтания. Вы, как говорится в оракулах, слишком в даль простираетесь. На
счет Батурина один исход вижу: продать как ни можно скорей, пока с молотка
не продали. В этом случае у вашего батюшки в кармане хоть грош, а все-таки
останется. А на счет себя вы уж как-нибудь сами подумайте..." Но что же я
могу выдумать? -- спрашивал я себя. -- В амбар к нему что ли поступить?
Эта встреча несколько охладила даже мою работу над "Гамлетом". Я
переводил его для себя, прозой, -- он никак не был в числе произведений,
близких мне. Он просто попался мне под руку -- как раз тогда, когда мне так
хотелось снова начать чистую, трудовую жизнь. Я не медля взялся тогда за
работу, и она вскоре увлекла меня, стала радовать, возбуждать своей
трудностью. Кроме того, родилась во мне тогда мысль стать вообще
переводчиком, открыть себе впоследствии источник не только неизменных
художественных наслаждений, но и существования. Теперь, воротясь домой, я
вдруг понял всю сомнительность подобных надежд. Понял и то, что дни идут, а
все мои "мечтания", которые Балавин, сам того не желая, вновь взволновал во
мне, так и остаются мечтаниями. О нашем "бедственном положении" я быстро
забыл. Другое дело были "мечтания"... В чем собственно состояли они? Да вот
упомянул, например, Балавин случайно про Кавказ -- "отцы ваши в таких
обстоятельствах на Кавказ служить скакали" -- и опять стало казаться мне,
что я бы полжизни отдал, лишь бы быть на месте отцов...
{205} На ярмарке гадала мне по руке молоденькая цыганка. Уж как не новы
эти цыганки! Но чего только не перечувствовал я, пока она держала меня за
руку своими цепкими черными пальцами, и сколько думал потом о ней! Вся она
была, конечно, необыкновенно пестра разноцветностью своих желтых и красных
лохмотьев и все время слегка поводила бедрами, говоря мне обычный вздор,
откинув шаль с маленькой смоляной головы и томя меня не только этими
бедрами, сонной сладостью глаз и губ, но и всей своей древностью, говорившей
о каких-то далеких краях, и тем еще, что опять тут были мои "отцы", -- кому
же из них н
зайти "попить чайку и немножко побеседовать." И мы зашли в один из чайных
балаганов, и за беседой он стал с усмешкой меня расспрашивать, -- "ну-с, как
же поживаете, в чем преуспеваете?" -- а потом заговорил о "бедственном
положении" наших дел, -- он откуда-то знал их лучше нас самих, -- и опять о
том, как быть лично мне. Я после того простился с ним настолько
расстроенный, что даже решил тотчас же домой уехать. Уже вечерело, в
монастыре звонили ко всенощной, ярмарка, стоявшая на выгоне возле него,
разъезжалась, коровы, уводимые за скрипучими телегами, выбиравшимися на
шоссе, ревели как-то угрожающе, захлебываясь, обратные извозчики, ныряя по
пыльным ухабам выгона, бесшабашно неслись мимо...
Я вскочил на первого попавшегося и погнал его на станцию, -- был как
раз вечерний поезд в нашу сторону. Да, {204} что же делать? -- думал я,
вспоминая речи Балавина и все больше убеждаясь, что смысл их был,
собственно, отчаянный. "И ума не приложу, как вам быть далее, -- говорил он
мне. -- Отцы ваши в таких обстоятельствах на Кавказ служить скакали, к
разным иностранным коллегиям приписывались, а вам куда скакать или
приписываться? Вы, вообще, я полагаю, служить не можете -- не те у вас
мечтания. Вы, как говорится в оракулах, слишком в даль простираетесь. На
счет Батурина один исход вижу: продать как ни можно скорей, пока с молотка
не продали. В этом случае у вашего батюшки в кармане хоть грош, а все-таки
останется. А на счет себя вы уж как-нибудь сами подумайте..." Но что же я
могу выдумать? -- спрашивал я себя. -- В амбар к нему что ли поступить?
Эта встреча несколько охладила даже мою работу над "Гамлетом". Я
переводил его для себя, прозой, -- он никак не был в числе произведений,
близких мне. Он просто попался мне под руку -- как раз тогда, когда мне так
хотелось снова начать чистую, трудовую жизнь. Я не медля взялся тогда за
работу, и она вскоре увлекла меня, стала радовать, возбуждать своей
трудностью. Кроме того, родилась во мне тогда мысль стать вообще
переводчиком, открыть себе впоследствии источник не только неизменных
художественных наслаждений, но и существования. Теперь, воротясь домой, я
вдруг понял всю сомнительность подобных надежд. Понял и то, что дни идут, а
все мои "мечтания", которые Балавин, сам того не желая, вновь взволновал во
мне, так и остаются мечтаниями. О нашем "бедственном положении" я быстро
забыл. Другое дело были "мечтания"... В чем собственно состояли они? Да вот
упомянул, например, Балавин случайно про Кавказ -- "отцы ваши в таких
обстоятельствах на Кавказ служить скакали" -- и опять стало казаться мне,
что я бы полжизни отдал, лишь бы быть на месте отцов...
{205} На ярмарке гадала мне по руке молоденькая цыганка. Уж как не новы
эти цыганки! Но чего только не перечувствовал я, пока она держала меня за
руку своими цепкими черными пальцами, и сколько думал потом о ней! Вся она
была, конечно, необыкновенно пестра разноцветностью своих желтых и красных
лохмотьев и все время слегка поводила бедрами, говоря мне обычный вздор,
откинув шаль с маленькой смоляной головы и томя меня не только этими
бедрами, сонной сладостью глаз и губ, но и всей своей древностью, говорившей
о каких-то далеких краях, и тем еще, что опять тут были мои "отцы", -- кому
же из них н