те
с тем яркой и густой синеве порой круглилось, закрывало солнце бесконечно
высокое облако, и воздух медленно темнел, синел, небо казалось еще больше,
еще выше, и в этой вышине, в счастливой весенней пустоте мира, начинало
вдруг как-то благостно и величественно, с постепенно возрастающей и
катящейся звучностью и гулкостью, погромыхивать ... Я взял карандаш и, все
думая о смерти, стал писать на учебнике:
И вновь, и вновь над вашей головой,
Меж облаков и синей тьмы древесной,
Нальется высь эдемской синевой,
Блаженной, чистою, небесной,
И вновь, круглясь, заблещут облака
Из-за деревьев горними снегами
И шмель замрет на венчике цветка
И загремит державными громами
Весенний бог, а я -- где буду я?
{196} --Ты дома? -- каким-то строгим, необычным тоном сказал брат
Николай, подходя к моему окну. -- Выйди-ка ко мне на минутку, мне нужно
кое-что сказать тебе...
Я почувствовал, что бледнею, однако встал и выпрыгнул в окно.
-- Что сказать? -- спросил я неестественно спокойно.
-- Пойдем немного пройдемся, -- сухо сказал он, идя впереди меня вниз,
к пруду. -- Только, пожалуйста, отнестись к моим словам разумно ...
И, приостановившись, обернулся ко мне:
-- Вот что, друг мой, ты, конечно понимаешь, что вся эта история уже
давно ни для кого не тайна ...
-- То есть какая история? -- с трудом спросил я.
-- Ну, ты отлично понимаешь... Так вот, я и хочу тебя предупредить: я
ее нынче утром рассчитал. Иначе дело кончилось бы, вероятно,
смертоубийством. Он вчера вернулся и пришел прямо ко мне. "Николай
Александрович, я все давно знаю, отпустите Антонину сию же минуту, не то
плохо будет..." И, понимаешь, белый, как мел, губы так пересохли, что едва
говорит ... Очень советую тебе опомниться и не пытаться больше ее видеть. Да
впрочем это и бесполезно -- нынче они уезжают куда-то под Ливны ...
Я не сказал ни слова в ответ, обошел его и пошел к пруду, сел в траве
на берегу под молодыми блестящими ветвями ив, дугой склонявшихся к
зеркально-светлой, серебристой воде ...
Опять величественно загремело где-то в бездонной пустой вышине, вокруг
меня что-то крупно и быстро зашуршало, запахло {197} мокрой свежестью
весенней зелени... Прямой, редкий дождь длинными стеклянными нитями
засверкал из нового большого облака, бесконечно высоко вставшего над самой
моей головой своими снежными клубами, и по недвижной и ровной поверхности
зеркально-белой воды, быстро шумя и пестря ее темными точками, запрыгали
бесчисленные гвозди ...
"КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ"
"I"
Мои последние батуринские дни были вместе с тем и последними днями всей
прежней жизни нашей семьи.
Мы все понимали, что прежнее на исходе. Отец говорил матери:
"Разлетается, душа моя, наше гнездо! В самом деле, Николай это гнездо уже
бросил, Георгий собирался бросать, -- срок его поднадзорности кончился;
оставался один я; но шел и мой черед.
И все таки, как водится, никто из нас (кроме, конечно, матери) ничего
не додумывал, я тем более.
"II"
Опять, еще раз была весна. И опять казалась она мне такой, каких еще не
было, началом чего-то совсем не похожего на все мое прошлое.
Во всяком выздоровлении бывает некое особенное утро, когда,
проснувшись, чувствуешь наконец уже полност
с тем яркой и густой синеве порой круглилось, закрывало солнце бесконечно
высокое облако, и воздух медленно темнел, синел, небо казалось еще больше,
еще выше, и в этой вышине, в счастливой весенней пустоте мира, начинало
вдруг как-то благостно и величественно, с постепенно возрастающей и
катящейся звучностью и гулкостью, погромыхивать ... Я взял карандаш и, все
думая о смерти, стал писать на учебнике:
И вновь, и вновь над вашей головой,
Меж облаков и синей тьмы древесной,
Нальется высь эдемской синевой,
Блаженной, чистою, небесной,
И вновь, круглясь, заблещут облака
Из-за деревьев горними снегами
И шмель замрет на венчике цветка
И загремит державными громами
Весенний бог, а я -- где буду я?
{196} --Ты дома? -- каким-то строгим, необычным тоном сказал брат
Николай, подходя к моему окну. -- Выйди-ка ко мне на минутку, мне нужно
кое-что сказать тебе...
Я почувствовал, что бледнею, однако встал и выпрыгнул в окно.
-- Что сказать? -- спросил я неестественно спокойно.
-- Пойдем немного пройдемся, -- сухо сказал он, идя впереди меня вниз,
к пруду. -- Только, пожалуйста, отнестись к моим словам разумно ...
И, приостановившись, обернулся ко мне:
-- Вот что, друг мой, ты, конечно понимаешь, что вся эта история уже
давно ни для кого не тайна ...
-- То есть какая история? -- с трудом спросил я.
-- Ну, ты отлично понимаешь... Так вот, я и хочу тебя предупредить: я
ее нынче утром рассчитал. Иначе дело кончилось бы, вероятно,
смертоубийством. Он вчера вернулся и пришел прямо ко мне. "Николай
Александрович, я все давно знаю, отпустите Антонину сию же минуту, не то
плохо будет..." И, понимаешь, белый, как мел, губы так пересохли, что едва
говорит ... Очень советую тебе опомниться и не пытаться больше ее видеть. Да
впрочем это и бесполезно -- нынче они уезжают куда-то под Ливны ...
Я не сказал ни слова в ответ, обошел его и пошел к пруду, сел в траве
на берегу под молодыми блестящими ветвями ив, дугой склонявшихся к
зеркально-светлой, серебристой воде ...
Опять величественно загремело где-то в бездонной пустой вышине, вокруг
меня что-то крупно и быстро зашуршало, запахло {197} мокрой свежестью
весенней зелени... Прямой, редкий дождь длинными стеклянными нитями
засверкал из нового большого облака, бесконечно высоко вставшего над самой
моей головой своими снежными клубами, и по недвижной и ровной поверхности
зеркально-белой воды, быстро шумя и пестря ее темными точками, запрыгали
бесчисленные гвозди ...
"КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ"
"I"
Мои последние батуринские дни были вместе с тем и последними днями всей
прежней жизни нашей семьи.
Мы все понимали, что прежнее на исходе. Отец говорил матери:
"Разлетается, душа моя, наше гнездо! В самом деле, Николай это гнездо уже
бросил, Георгий собирался бросать, -- срок его поднадзорности кончился;
оставался один я; но шел и мой черед.
И все таки, как водится, никто из нас (кроме, конечно, матери) ничего
не додумывал, я тем более.
"II"
Опять, еще раз была весна. И опять казалась она мне такой, каких еще не
было, началом чего-то совсем не похожего на все мое прошлое.
Во всяком выздоровлении бывает некое особенное утро, когда,
проснувшись, чувствуешь наконец уже полност