хлопот, вдруг кидались на нее с оскаленными и окровавленными
мордами...
А после завтрака, когда я тупо лежал на диване в своей комнате, за
мелкими квадратными стеклами которой ровно синело осеннее небо и чернели
нагие деревья, послышались по коридору быстрые и тяжелые шаги и внезапно
вошел ко мне отец. В руках у него была его любимая бельгийская двустволка,
единственная драгоценность, оставшаяся ему от прежней роскоши.
-- Вот, -- сказал он, решительно кладя ее рядом со мной. -- Дарю, что
могу, чем богат, тем и рад. Может быть, это тебя хоть немного утешит...
Я вскочил, схватил его руку, но не успел поцеловать -- он отдернул ее
и, быстро наклонившись, неловко поцеловал меня в висок.
-- И вообще ты не очень убивайся, -- прибавил он, стараясь говорить с
обычной своей бодростью. -- Это я уж не о лошади, конечно, говорю, а вообще
о твоем положении... Ты думаешь, я ничего не вижу, не думаю о тебе? Больше
всех думаю! Я перед всеми вами виноват, всех вас по миру пустил, да у тех
хоть что-нибудь есть. Николай все таки хоть немного обеспечен, у Георгия
есть образование, а у тебя что, кроме твоей прекрасной души? Да и что им?
Николай человек вполне дюжинный, Георгий всегда вечным студентом останется,
а вот ты...
И хуже всего то, что не усидишь ты долго с нами, и что тебя ждет, один
Бог ведает! А все таки помни мое: нет беднее беды, чем печаль ...
"VII"
В ту осень пусто, тихо было в нашем доме. Никогда, кажется, не
чувствовал я такой нежной любви к отцу и матери, но только одна сестра Оля
спасала меня в те дни от чувства одиночества, с особенной силой овладевшего
мной. Делить прогулки, вести разговоры, мечтать о будущем я стал теперь с
ней -- и с удивлением и радостью все больше убеждался в том, что она гораздо
взрослей, развитей и душевно и умственно и гораздо ближе мне, чем я мог
полагать. Был в этих наших новых отношениях еще и какой-то чудесный возврат
к нашей дальней, детской близости ...
Отец сказал про меня: "Что ждет тебя, один Бог ведает!" А что ждало ее,
со всей прелестью ее юности и со всей бедностью и одиночеством в Батурине?
Впрочем, я тогда думал больше всего о себе.
"VIII"
Работу я бросил. Много времени проводил на деревне, по избам, много
охотился -- то с братом Николаем, то один. Борзых у нас уже не было,
оставалась только пара гончих. Большие охоты, еще кое-где уцелевшие в уезде,
травили волков, лисиц, далеко и надолго уходили в отъезжее поле, в места
более прибыльные, чем наши. Мы же и одному русаку бывали рады, -- вернее,
нашим скитаньям за ним по осенним полям, на осеннем воздухе.
Так скитался я однажды, в конце ноября, под Ефремовым. Рано утром
позавтракали в людской горячими картошками, перекинул ружье за плечи, сел на
старого рабочего мерина, кликнул собак и поехал. У брата веяли, я поехал
один. Выдался необыкновенно теплый, солнечный день, но в полях было грустно,
а в смысле охоты совсем безнадежно: грустно потому, что уже слишком тихо и
голо было всюду и во всем было то последнее, бедное, смиренное, что бывает
только самой поздней осенью, а безнадежно по причине недавних дождей: было
так грязно и вязко, -- и не только по дорогам, а и на зеленях, на взметах и
жнивьях -- что и мне и собакам приходилось пробираться все межами и гранями.
Я вскоре и думать перестал об охоте, а за мной и собаки -- бежали
мордами...
А после завтрака, когда я тупо лежал на диване в своей комнате, за
мелкими квадратными стеклами которой ровно синело осеннее небо и чернели
нагие деревья, послышались по коридору быстрые и тяжелые шаги и внезапно
вошел ко мне отец. В руках у него была его любимая бельгийская двустволка,
единственная драгоценность, оставшаяся ему от прежней роскоши.
-- Вот, -- сказал он, решительно кладя ее рядом со мной. -- Дарю, что
могу, чем богат, тем и рад. Может быть, это тебя хоть немного утешит...
Я вскочил, схватил его руку, но не успел поцеловать -- он отдернул ее
и, быстро наклонившись, неловко поцеловал меня в висок.
-- И вообще ты не очень убивайся, -- прибавил он, стараясь говорить с
обычной своей бодростью. -- Это я уж не о лошади, конечно, говорю, а вообще
о твоем положении... Ты думаешь, я ничего не вижу, не думаю о тебе? Больше
всех думаю! Я перед всеми вами виноват, всех вас по миру пустил, да у тех
хоть что-нибудь есть. Николай все таки хоть немного обеспечен, у Георгия
есть образование, а у тебя что, кроме твоей прекрасной души? Да и что им?
Николай человек вполне дюжинный, Георгий всегда вечным студентом останется,
а вот ты...
И хуже всего то, что не усидишь ты долго с нами, и что тебя ждет, один
Бог ведает! А все таки помни мое: нет беднее беды, чем печаль ...
"VII"
В ту осень пусто, тихо было в нашем доме. Никогда, кажется, не
чувствовал я такой нежной любви к отцу и матери, но только одна сестра Оля
спасала меня в те дни от чувства одиночества, с особенной силой овладевшего
мной. Делить прогулки, вести разговоры, мечтать о будущем я стал теперь с
ней -- и с удивлением и радостью все больше убеждался в том, что она гораздо
взрослей, развитей и душевно и умственно и гораздо ближе мне, чем я мог
полагать. Был в этих наших новых отношениях еще и какой-то чудесный возврат
к нашей дальней, детской близости ...
Отец сказал про меня: "Что ждет тебя, один Бог ведает!" А что ждало ее,
со всей прелестью ее юности и со всей бедностью и одиночеством в Батурине?
Впрочем, я тогда думал больше всего о себе.
"VIII"
Работу я бросил. Много времени проводил на деревне, по избам, много
охотился -- то с братом Николаем, то один. Борзых у нас уже не было,
оставалась только пара гончих. Большие охоты, еще кое-где уцелевшие в уезде,
травили волков, лисиц, далеко и надолго уходили в отъезжее поле, в места
более прибыльные, чем наши. Мы же и одному русаку бывали рады, -- вернее,
нашим скитаньям за ним по осенним полям, на осеннем воздухе.
Так скитался я однажды, в конце ноября, под Ефремовым. Рано утром
позавтракали в людской горячими картошками, перекинул ружье за плечи, сел на
старого рабочего мерина, кликнул собак и поехал. У брата веяли, я поехал
один. Выдался необыкновенно теплый, солнечный день, но в полях было грустно,
а в смысле охоты совсем безнадежно: грустно потому, что уже слишком тихо и
голо было всюду и во всем было то последнее, бедное, смиренное, что бывает
только самой поздней осенью, а безнадежно по причине недавних дождей: было
так грязно и вязко, -- и не только по дорогам, а и на зеленях, на взметах и
жнивьях -- что и мне и собакам приходилось пробираться все межами и гранями.
Я вскоре и думать перестал об охоте, а за мной и собаки -- бежали