ью ту простоту, будничность,
которая и есть здоровье, возвратившееся обычное состояние, хотя и
отличающееся от того, что было до болезни, какою-то новой опытностью,
умудренностью. Так проснулся и я однажды в тихое и солнечное майское утро в
своей угловой комнате, окна которой я, по {199} молодости, не имел
надобности завешивать. Я откинул одеяло, чувствуя спокойное довольство всех
своих молодых сил и все то здоровое, молодое тепло, которым нагрел я за ночь
постель и себя самого. В окна светило солнце, от верхних цветных стекол на
полу горели синие и рубиновые пятна. Я поднял нижние рамы -- утро было уже
похоже на летнее, со всей мирной простотой, присущей лету, его утреннему
мягкому и чистому воздуху, запахам солнечного сада со всеми его травами,
цветами, бабочками. Я умылся, оделся и стал молиться на образа, висевшие в
южном углу комнаты и всегда вызывавшие во мне своей арсеньевской стариной
что-то обнадеживающее, покорное непреложному и бесконечному течению земных
дней. На балконе пили чай и разговаривали. Был опять брат Николай, -- он
часто приходил к нам по утрам. И он говорил -- очевидно, обо мне:
-- Да что ж тут думать? Конечно, надо служить, поступить куда-нибудь на
место... Думаю, что Георгию все таки удастся устроить его где-нибудь, когда
он сам как-нибудь устроится...
И эти слова еще более умиротворяли меня. "Ну, что ж, служить так
служить. А потом, все это еще так не скоро. Георгий уедет не раньше осени, а
до осени еще целая вечность..."
Какие далекие дни! Я теперь уже с усилием чувствую их своими
собственными при всей той близости их мне, с которой я все думаю о них за
этими записями и все зачем-то пытаюсь воскресить чей-то далекий юный образ.
Чей это образ? Он как бы некое подобие моего вымышленного младшего брата,
уже давно исчезнувшего из мира вместе со всем своим бесконечно далеким
временем.
Случалось, бывало, в каком-нибудь чужом доме взять в руки старый
фотографический альбом. Странные и сложные чувства возбуждали лица тех, что
{200} глядели с его поблекших карточек! Прежде всего -- чувство
необыкновенной отчужденности от этих лиц, ибо необыкновенно бывает чужд
человек человеку в иные минуты. А потом -- происходящая из этого чувства
повышенная острота ощущения их самих и их времени. Что это за существа, эти
лица? Это все люди когда-то и где-то жившие, каждый по своему, разными
судьбами и разными эпохами, где было все свое: одежды, обычаи, характеры,
общественные настроения, события ... Вот суровый чиновный старик с орденом
под двойным галстухом, с большим и высоким воротом сюртука, с крупными и
мясистыми чертами бритого лица. Вот светский щеголь времен Герцена с
подвитыми волосами и с бакенбардами, с цилиндром в руке, в широком сюртуке и
таких же широких панталонах, ступня которого кажется от них маленькой. Вот
бюст грустно-красивой дамы: затейливая шляпка на высоком шиньоне, шелковое
платье с рюшами, плотно обтягивающие грудь и тонкую талию, длинные серьги в
ушах... А вот молодой человек семидесятых годов: высокие, широко
расходящиеся воротнички крахмальной рубашки, не скрывающие кадыка, нежный
овал чуть тронутого пушком лица, юная томность в загадочных больших глазах,
длинные волнистые волосы ... Сказка, легенда все эти лица, их жизни и эпохи!
Точно те же чувства испытываю я и теперь,
которая и есть здоровье, возвратившееся обычное состояние, хотя и
отличающееся от того, что было до болезни, какою-то новой опытностью,
умудренностью. Так проснулся и я однажды в тихое и солнечное майское утро в
своей угловой комнате, окна которой я, по {199} молодости, не имел
надобности завешивать. Я откинул одеяло, чувствуя спокойное довольство всех
своих молодых сил и все то здоровое, молодое тепло, которым нагрел я за ночь
постель и себя самого. В окна светило солнце, от верхних цветных стекол на
полу горели синие и рубиновые пятна. Я поднял нижние рамы -- утро было уже
похоже на летнее, со всей мирной простотой, присущей лету, его утреннему
мягкому и чистому воздуху, запахам солнечного сада со всеми его травами,
цветами, бабочками. Я умылся, оделся и стал молиться на образа, висевшие в
южном углу комнаты и всегда вызывавшие во мне своей арсеньевской стариной
что-то обнадеживающее, покорное непреложному и бесконечному течению земных
дней. На балконе пили чай и разговаривали. Был опять брат Николай, -- он
часто приходил к нам по утрам. И он говорил -- очевидно, обо мне:
-- Да что ж тут думать? Конечно, надо служить, поступить куда-нибудь на
место... Думаю, что Георгию все таки удастся устроить его где-нибудь, когда
он сам как-нибудь устроится...
И эти слова еще более умиротворяли меня. "Ну, что ж, служить так
служить. А потом, все это еще так не скоро. Георгий уедет не раньше осени, а
до осени еще целая вечность..."
Какие далекие дни! Я теперь уже с усилием чувствую их своими
собственными при всей той близости их мне, с которой я все думаю о них за
этими записями и все зачем-то пытаюсь воскресить чей-то далекий юный образ.
Чей это образ? Он как бы некое подобие моего вымышленного младшего брата,
уже давно исчезнувшего из мира вместе со всем своим бесконечно далеким
временем.
Случалось, бывало, в каком-нибудь чужом доме взять в руки старый
фотографический альбом. Странные и сложные чувства возбуждали лица тех, что
{200} глядели с его поблекших карточек! Прежде всего -- чувство
необыкновенной отчужденности от этих лиц, ибо необыкновенно бывает чужд
человек человеку в иные минуты. А потом -- происходящая из этого чувства
повышенная острота ощущения их самих и их времени. Что это за существа, эти
лица? Это все люди когда-то и где-то жившие, каждый по своему, разными
судьбами и разными эпохами, где было все свое: одежды, обычаи, характеры,
общественные настроения, события ... Вот суровый чиновный старик с орденом
под двойным галстухом, с большим и высоким воротом сюртука, с крупными и
мясистыми чертами бритого лица. Вот светский щеголь времен Герцена с
подвитыми волосами и с бакенбардами, с цилиндром в руке, в широком сюртуке и
таких же широких панталонах, ступня которого кажется от них маленькой. Вот
бюст грустно-красивой дамы: затейливая шляпка на высоком шиньоне, шелковое
платье с рюшами, плотно обтягивающие грудь и тонкую талию, длинные серьги в
ушах... А вот молодой человек семидесятых годов: высокие, широко
расходящиеся воротнички крахмальной рубашки, не скрывающие кадыка, нежный
овал чуть тронутого пушком лица, юная томность в загадочных больших глазах,
длинные волнистые волосы ... Сказка, легенда все эти лица, их жизни и эпохи!
Точно те же чувства испытываю я и теперь,