воскрешая образ того, кем я
был когда-то. Выл ли в само деле? Был молодой Вильгельм Второй, был какой-то
генерал Буланже, был Александр Третий, грузный хозяин необъятной России... И
была в эти легендарные времена, в этой навсегда погибшей России весна, и был
кто-то, с темным румянцем на щеках, с синими яркими глазами, зачем-то
мучивший себя английским языком, день и ночь таивший в себе тоску о своем
будущем, где, казалось, ожидала его вся прелесть и радость мира.
"III"
В начале лета я как то встретил на деревне невестку Тоньки. Она
приостановилась и сказала:
-- А вам один человек поклон прислал...
Воротясь домой, вне себя от этих слов, я оседлал Кабардинку и пустился
куда глаза глядят. Помню, был в Малиновом, доехал до Ливенской большой
дороги ... Наступал один из тех безмятежных вечеров начала лета, когда в
полях царит какая-то особенная полнота мира, красоты, благоденствия. Я
постоял возле дороги, подумал: куда еще? -- пересек ее и поехал целиком
дальше. Я ехал на блеск уже низкого солнца, въехал в чей-то большой лес,
начинавшийся длинной лощиной с заросшими оврагами и буераками, где цветы и
травы, уже свежевшие и пахнувшие к вечеру лесной и луговой свежестью, были
по брюхо лошади. Кругом, по всем кустам и чащам, сладко голосили и цокали
соловьи, где-то далеко вдали мерно и настойчиво, как бы убежденная среди
всех этих тщетных соловьиных восторгов в правоте только своей одинокой,
бездомной печали, не смолкая куковала кукушка, и ее гулко-полый голос
казался то ближе, то дальше, грустно и дивно чередуясь с еще более дальними
откликами вечереющего леса. И я ехал и слушал, потом стал считать, сколько
лет нагадает мне она, -- сколько еще осталось мне всего того непостижимого,
что называется жизнью, любовью, разлуками, потерями, воспоминаниями,
надеждами ...
И она все куковала и куковала, суля мне что-то бесконечное. Но что
таило в себе это бесконечное? В загадочности и безучастности всего {202}
окружающего было что-то даже страшное. Я смотрел на шею Кабардинки, на ее
гриву, откинутую на сторону и ровно, в лад с ходом мотавшуюся, на всю эту
поднятую конскую голову, когда-то, в дни сказочные, порой говорившую вещим
голосом: страшна была ее роковая бессловесность, это во веки ничем не
могущее быть расторгнутым молчание, немота существа, столь мне близкого и
такого же как я, живого, разумного, чувствующего, думающего, и еще страшней
-- сказочная возможность, что она вдруг нарушит свое молчание... И с
бессмысленно-жуткой радостью голосили кругом соловьи, и с колдовской
настойчивостью куковала вдали кукушка, тщетно весь свой век взыскующая
какого-то заветного гнезда...
"IV"
Летом я был в городе на Тихвинской ярмарке и еще раз случайно
встретился с Балавиным. Он шел с каким-то барышником. Барышник был на
редкость грязен и оборван, он же особенно чист и наряден -- во всем с
иголочки, в новой соломенной шляпе и с блестящей тросточкой. Барышник,
поспешая рядом с ним, яростно клялся ему в чем-то, поминутно взглядывал на
него дико и вопросительно, -- он шел, не слушая, холодно и жестко глядя
перед собой своими светло-зелеными глазами. "Все брехня!" -- кинул он
наконец невнимательно и, поздоровавшись со мной, -- так, как будто мы не два
года тому назад, а только вчера виделись, --
был когда-то. Выл ли в само деле? Был молодой Вильгельм Второй, был какой-то
генерал Буланже, был Александр Третий, грузный хозяин необъятной России... И
была в эти легендарные времена, в этой навсегда погибшей России весна, и был
кто-то, с темным румянцем на щеках, с синими яркими глазами, зачем-то
мучивший себя английским языком, день и ночь таивший в себе тоску о своем
будущем, где, казалось, ожидала его вся прелесть и радость мира.
"III"
В начале лета я как то встретил на деревне невестку Тоньки. Она
приостановилась и сказала:
-- А вам один человек поклон прислал...
Воротясь домой, вне себя от этих слов, я оседлал Кабардинку и пустился
куда глаза глядят. Помню, был в Малиновом, доехал до Ливенской большой
дороги ... Наступал один из тех безмятежных вечеров начала лета, когда в
полях царит какая-то особенная полнота мира, красоты, благоденствия. Я
постоял возле дороги, подумал: куда еще? -- пересек ее и поехал целиком
дальше. Я ехал на блеск уже низкого солнца, въехал в чей-то большой лес,
начинавшийся длинной лощиной с заросшими оврагами и буераками, где цветы и
травы, уже свежевшие и пахнувшие к вечеру лесной и луговой свежестью, были
по брюхо лошади. Кругом, по всем кустам и чащам, сладко голосили и цокали
соловьи, где-то далеко вдали мерно и настойчиво, как бы убежденная среди
всех этих тщетных соловьиных восторгов в правоте только своей одинокой,
бездомной печали, не смолкая куковала кукушка, и ее гулко-полый голос
казался то ближе, то дальше, грустно и дивно чередуясь с еще более дальними
откликами вечереющего леса. И я ехал и слушал, потом стал считать, сколько
лет нагадает мне она, -- сколько еще осталось мне всего того непостижимого,
что называется жизнью, любовью, разлуками, потерями, воспоминаниями,
надеждами ...
И она все куковала и куковала, суля мне что-то бесконечное. Но что
таило в себе это бесконечное? В загадочности и безучастности всего {202}
окружающего было что-то даже страшное. Я смотрел на шею Кабардинки, на ее
гриву, откинутую на сторону и ровно, в лад с ходом мотавшуюся, на всю эту
поднятую конскую голову, когда-то, в дни сказочные, порой говорившую вещим
голосом: страшна была ее роковая бессловесность, это во веки ничем не
могущее быть расторгнутым молчание, немота существа, столь мне близкого и
такого же как я, живого, разумного, чувствующего, думающего, и еще страшней
-- сказочная возможность, что она вдруг нарушит свое молчание... И с
бессмысленно-жуткой радостью голосили кругом соловьи, и с колдовской
настойчивостью куковала вдали кукушка, тщетно весь свой век взыскующая
какого-то заветного гнезда...
"IV"
Летом я был в городе на Тихвинской ярмарке и еще раз случайно
встретился с Балавиным. Он шел с каким-то барышником. Барышник был на
редкость грязен и оборван, он же особенно чист и наряден -- во всем с
иголочки, в новой соломенной шляпе и с блестящей тросточкой. Барышник,
поспешая рядом с ним, яростно клялся ему в чем-то, поминутно взглядывал на
него дико и вопросительно, -- он шел, не слушая, холодно и жестко глядя
перед собой своими светло-зелеными глазами. "Все брехня!" -- кинул он
наконец невнимательно и, поздоровавшись со мной, -- так, как будто мы не два
года тому назад, а только вчера виделись, --