, ни тоски, ни отчаяния, ни
стыда, ни чувства преступности в душе уже не было. Напротив. Как же я теперь
выйду к чаю? -- подумал я. -- И вообще как теперь быть? Но никак не быть,
подумал я, никто ничего не знает и не узнает никогда, а на свете все
по-прежнему и даже особенно хорошо: на дворе этот любимый мной тихий белый
день, сад, космато оснеженный по голым сучьям, весь завален белыми
сугробами, в комнате тепло от кем-то затопленной, пока я спал, и теперь
ровно гудящей и потрескивающей печки, с дрожью тянущей в себя медную
заслонку ... горько и свежо пахнет сквозь тепло мерзлым и оттаивающим
осиновым хворостом, лежащим возле нее на полу...
А случилось только то законное, необходимое, что и должно было
случиться, -- ведь мне уже семнадцать лет... И меня опять охватило чувство
торжества, мужской гордости. Как глупо все, что лезло мне в голову ночью!
Как это дивно и ужасно, то, что было вчера! И это опять будет, может быть,
даже нынче же! Ах, как я люблю и буду любить ее!
"XIV"
С этого дня началось для меня ужасное время. Это было настоящее
помешательство, всецело поглощавшее все мои душевные и телесные силы, жизнь
только минутами страсти или ожиданием их и муками жесточайшей ревности,
совершенно разрывавшей мне сердце, когда к Тоньке приходил повидаться муж и
она должна была по вечерам уходить из дому, где она спала обычно, спать с
ним в людскую.
Любила ли она меня? Первое время любила, была сокровенно, но так
счастлива этой любовью, что не могла, сколько ни старалась, скрыть своего
тайного восхищенья мною, блеска своих узких опущенных глаз, даже когда
видела меня при брате и невестке, прислуживая нам. Потом то любила, то нет,
-- временами бывала не только равнодушна, холодна, но даже враждебна, -- и
эти постоянные смены чувств, всегда непонятные, неожиданные, совершенно
изнуряли меня. Я порой тяжко ненавидел ее, а вместе с тем даже и тогда одна
мысль о ее серебряных сережках, о том нежном и милом, еще очень юном, что
было в ее губах, в овале нижней части лица и в опущенных узких глазах, одно
воспоминание о грубом запахе ее волос, смешанном с запахом платка, приводило
меня в трепет. Я готов был тогда -- и даже с какой-то жадной радостью -- на
всякое унижение перед нею, лишь бы хоть на минуту возвратились первые
счастливые дни нашей близости.
Я всеми силами старался жить хотя бы в некоторой мере так, как жил
когда-то, но все дни мои уже {195} давно превратились только в жалкую
видимость моей прежней жизни.
Прошла зима, наступила весна... я ничего не заметя, зачем-то упорно
изучал английский язык...
Бог спас меня неожиданно.
Был чудесный майский день. Я сидел с английским учебником в руках возле
поднятого окна в своей комнате. Рядом со мной, на балконе, слышались голоса
братьев, невестки и матери. Я рассеянно слушал и, тупо глядя в книгу, думал
самые безнадежные думы. Так и подмывало сбегать хоть на минуту в алферовскую
усадьбу, благо брат с женой у нас, и Тонька, верно, одна в доме. И вместе с
тем душу давило такое тяжкое сознание своего крайнего падения, было так
горько и больно, так жаль себя, что приходили в голову и казались счастьем
мысли о смерти.
Сад то сиял жарким солнцем и гудел пчелами, то стоял в какой-то
тончайшей голубой тени: в бесконечно-высокой, еще молодой, весенней и вмес
стыда, ни чувства преступности в душе уже не было. Напротив. Как же я теперь
выйду к чаю? -- подумал я. -- И вообще как теперь быть? Но никак не быть,
подумал я, никто ничего не знает и не узнает никогда, а на свете все
по-прежнему и даже особенно хорошо: на дворе этот любимый мной тихий белый
день, сад, космато оснеженный по голым сучьям, весь завален белыми
сугробами, в комнате тепло от кем-то затопленной, пока я спал, и теперь
ровно гудящей и потрескивающей печки, с дрожью тянущей в себя медную
заслонку ... горько и свежо пахнет сквозь тепло мерзлым и оттаивающим
осиновым хворостом, лежащим возле нее на полу...
А случилось только то законное, необходимое, что и должно было
случиться, -- ведь мне уже семнадцать лет... И меня опять охватило чувство
торжества, мужской гордости. Как глупо все, что лезло мне в голову ночью!
Как это дивно и ужасно, то, что было вчера! И это опять будет, может быть,
даже нынче же! Ах, как я люблю и буду любить ее!
"XIV"
С этого дня началось для меня ужасное время. Это было настоящее
помешательство, всецело поглощавшее все мои душевные и телесные силы, жизнь
только минутами страсти или ожиданием их и муками жесточайшей ревности,
совершенно разрывавшей мне сердце, когда к Тоньке приходил повидаться муж и
она должна была по вечерам уходить из дому, где она спала обычно, спать с
ним в людскую.
Любила ли она меня? Первое время любила, была сокровенно, но так
счастлива этой любовью, что не могла, сколько ни старалась, скрыть своего
тайного восхищенья мною, блеска своих узких опущенных глаз, даже когда
видела меня при брате и невестке, прислуживая нам. Потом то любила, то нет,
-- временами бывала не только равнодушна, холодна, но даже враждебна, -- и
эти постоянные смены чувств, всегда непонятные, неожиданные, совершенно
изнуряли меня. Я порой тяжко ненавидел ее, а вместе с тем даже и тогда одна
мысль о ее серебряных сережках, о том нежном и милом, еще очень юном, что
было в ее губах, в овале нижней части лица и в опущенных узких глазах, одно
воспоминание о грубом запахе ее волос, смешанном с запахом платка, приводило
меня в трепет. Я готов был тогда -- и даже с какой-то жадной радостью -- на
всякое унижение перед нею, лишь бы хоть на минуту возвратились первые
счастливые дни нашей близости.
Я всеми силами старался жить хотя бы в некоторой мере так, как жил
когда-то, но все дни мои уже {195} давно превратились только в жалкую
видимость моей прежней жизни.
Прошла зима, наступила весна... я ничего не заметя, зачем-то упорно
изучал английский язык...
Бог спас меня неожиданно.
Был чудесный майский день. Я сидел с английским учебником в руках возле
поднятого окна в своей комнате. Рядом со мной, на балконе, слышались голоса
братьев, невестки и матери. Я рассеянно слушал и, тупо глядя в книгу, думал
самые безнадежные думы. Так и подмывало сбегать хоть на минуту в алферовскую
усадьбу, благо брат с женой у нас, и Тонька, верно, одна в доме. И вместе с
тем душу давило такое тяжкое сознание своего крайнего падения, было так
горько и больно, так жаль себя, что приходили в голову и казались счастьем
мысли о смерти.
Сад то сиял жарким солнцем и гудел пчелами, то стоял в какой-то
тончайшей голубой тени: в бесконечно-высокой, еще молодой, весенней и вмес