ссмысленно взглядывает: этот топот и
взгляд, грубая чернота волос, прямой ряд которых был виден под оранжевым
платком, сизые губы слегка удлиненного рта, смуглая молодая шея, покато
переходящая в плечи, -- все неизменно вызывало во мне томящее беспокойство.
Случалось, что, встретясь с ней где-нибудь в прихожей, в сенцах, я, шутя,
ловил ее находу, прижимал к стене... Она молча вывертывалась -- и тем дело и
кончалось. Никаких любовных чувств мы друг к другу не испытывали.
Но вот, гуляя как-то в зимние сумерки по деревне, я рассеянно свернул
во двор алферовской усадьбы, прошел среди сугробов к дому, поднялся на
крыльцо. В прихожей, совсем темной, особенно сверху, сумрачно и фантастично,
точно в черной пещере, краснела грудой раскаленных углей только что
истопленная печка, а Тонька, без платка, вытянув слегка раздвинутые босые
смуглые ноги, берцы которых блестели против света своей гладкой кожей,
сидела на полу прямо против ее устья, вся в ее пламенно-темном озареньи,
держала в руках кочергу, огненно-белый конец которой лежал на углях, и,
слегка отклонив от палящего жара такое же темно-пламенное лицо, полусонно
смотрела на эти угли, на их малиновые, хрупко-прозрачные горки, кое-где уже
меркнувшие под сиреневым тонким налетом, а кое-где еще горевшие сине-зеленым
эфиром. Я, входя, стукнул дверью -- она даже не обернулась.
-- Что-й-то у вас темно, ай дома никого нету? -- спросил я, подходя.
Она еще больше откинула лицо назад и, не глядя на меня, как-то неловко
и томно усмехнулась.
-- Будто не знаете! -- сказала она насмешливо.
-- Что не знаю?
-- Да уж будет, будет...
-- Что будет?
-- Да как же вы можете не знать, где они, когда они к вам пошли...
-- Я гулял, не видал их.
-- Знаем мы ваше гулянье...
Я присел на корточки, посматривая на ее ноги и раскрытую черную голову,
уже весь внутренне дрожа, но притворяясь, что любуюсь на угли, на их жаркий
багряно-темный свет... потом неожиданно сел рядом с нею, обнял и завалил ее
на пол, поймал ее уклоняющиеся горячие от огня губы ... Кочерга загремела,
из печки посыпались искры...
На крыльцо я выскочил после того с видом человека, неожиданно
совершившего убийство, перевел дыханье и быстро оглянулся, -- не идет ли
кто? Но никого не было, все было просто и тихо; на деревне, в обычной зимней
темноте, с неправдоподобным спокойствием, -- точно ничего и не случилось, --
горели по избам огни ... Я взглянул, прислушался -- и быстро пошел прочь со
двора, не чуя земли под собой от двух совершенно противоположных чувств:
страшной, непоправимой катастрофы, внезапно совершившейся в моей жизни, и
какого-то ликующего, победоносного торжества ...
Ночью, сквозь тревожный сон, меня то и дело томила смертельная тоска,
чувство чего-то ужасного, преступного и постыдного, внезапно погубившего
меня. Да, все пропало! -- думал я, просыпаясь, с трудом приходя в себя. Все,
все пропало, все погублено, испорчено, но, видно, так тому и быть, все равно
теперь этого уже не поправишь...
Проснувшись утром, я какими-то совсем новыми глазами взглянул вокруг,
на эту столь знакомую мне комнату, ровно освещенную свежим снегом, выпавшим
{193} за ночь: солнца не было, но в комнате было очень светло от его
белизны. Первая мысль, с которой я открыл глаза, была, конечно, о том, что
случилось. Но мысль эта уже не испугала меня
взгляд, грубая чернота волос, прямой ряд которых был виден под оранжевым
платком, сизые губы слегка удлиненного рта, смуглая молодая шея, покато
переходящая в плечи, -- все неизменно вызывало во мне томящее беспокойство.
Случалось, что, встретясь с ней где-нибудь в прихожей, в сенцах, я, шутя,
ловил ее находу, прижимал к стене... Она молча вывертывалась -- и тем дело и
кончалось. Никаких любовных чувств мы друг к другу не испытывали.
Но вот, гуляя как-то в зимние сумерки по деревне, я рассеянно свернул
во двор алферовской усадьбы, прошел среди сугробов к дому, поднялся на
крыльцо. В прихожей, совсем темной, особенно сверху, сумрачно и фантастично,
точно в черной пещере, краснела грудой раскаленных углей только что
истопленная печка, а Тонька, без платка, вытянув слегка раздвинутые босые
смуглые ноги, берцы которых блестели против света своей гладкой кожей,
сидела на полу прямо против ее устья, вся в ее пламенно-темном озареньи,
держала в руках кочергу, огненно-белый конец которой лежал на углях, и,
слегка отклонив от палящего жара такое же темно-пламенное лицо, полусонно
смотрела на эти угли, на их малиновые, хрупко-прозрачные горки, кое-где уже
меркнувшие под сиреневым тонким налетом, а кое-где еще горевшие сине-зеленым
эфиром. Я, входя, стукнул дверью -- она даже не обернулась.
-- Что-й-то у вас темно, ай дома никого нету? -- спросил я, подходя.
Она еще больше откинула лицо назад и, не глядя на меня, как-то неловко
и томно усмехнулась.
-- Будто не знаете! -- сказала она насмешливо.
-- Что не знаю?
-- Да уж будет, будет...
-- Что будет?
-- Да как же вы можете не знать, где они, когда они к вам пошли...
-- Я гулял, не видал их.
-- Знаем мы ваше гулянье...
Я присел на корточки, посматривая на ее ноги и раскрытую черную голову,
уже весь внутренне дрожа, но притворяясь, что любуюсь на угли, на их жаркий
багряно-темный свет... потом неожиданно сел рядом с нею, обнял и завалил ее
на пол, поймал ее уклоняющиеся горячие от огня губы ... Кочерга загремела,
из печки посыпались искры...
На крыльцо я выскочил после того с видом человека, неожиданно
совершившего убийство, перевел дыханье и быстро оглянулся, -- не идет ли
кто? Но никого не было, все было просто и тихо; на деревне, в обычной зимней
темноте, с неправдоподобным спокойствием, -- точно ничего и не случилось, --
горели по избам огни ... Я взглянул, прислушался -- и быстро пошел прочь со
двора, не чуя земли под собой от двух совершенно противоположных чувств:
страшной, непоправимой катастрофы, внезапно совершившейся в моей жизни, и
какого-то ликующего, победоносного торжества ...
Ночью, сквозь тревожный сон, меня то и дело томила смертельная тоска,
чувство чего-то ужасного, преступного и постыдного, внезапно погубившего
меня. Да, все пропало! -- думал я, просыпаясь, с трудом приходя в себя. Все,
все пропало, все погублено, испорчено, но, видно, так тому и быть, все равно
теперь этого уже не поправишь...
Проснувшись утром, я какими-то совсем новыми глазами взглянул вокруг,
на эту столь знакомую мне комнату, ровно освещенную свежим снегом, выпавшим
{193} за ночь: солнца не было, но в комнате было очень светло от его
белизны. Первая мысль, с которой я открыл глаза, была, конечно, о том, что
случилось. Но мысль эта уже не испугала меня