То есть как? -- спросил я, пораженный столь неожиданным оборотом
этого делового свидания.
-- А так, что вам очень крепко надо подумать о своем будущем. Вы меня
простите, для занятий литературой нужны и средства к жизни и большое
образование, а что ж у вас есть? Вот вспоминаю себя. Без ложной скромности
скажу, малый я был не глупый, еще мальчишкой видел столько, сколько дай Бог
любому туристу, а что я писал?
Вспоминать стыдно!
Родился я в глуши степной,
В простой и душной хате,
Где вместо мебели резной
Качались полати...
-- Позвольте спросить, что за оболтус писал это?
Во-первых, фальшь, -- ни в какой степной хате я не рожался, родился в
городе, во-вторых, сравнивать полати с какой-то резной мебелью верх глупости
и, в-третьих, полати никогда не качаются. И разве я всего этого не знал?
Прекрасно знал, но не говорить этого вздору не мог, потому что был не
развит, не культурен, а развиваться не имел возможности в силу бедности...
-- Мое почтение, -- сказал он, вдруг поднимаясь, протягивая мне руку,
крепко пожимая мою и пристально глядя мне в глаза. -- Пусть я послужу вам
поводом для серьезных размышлений о себе. Сидеть сиднем в деревне, не видать
жизни, пописывать и почитывать {189} спустя рукава -- карьера не блестящая.
А у вас заметен хороший талант и впечатление вы производите, простите за
откровенность, очень приятное...
И вдруг опять стал сух и серьезен:
-- До свидания, -- опять как-то невнимательно сказал он, кивком головы
отпуская меня и снова садясь за свой стол. -- Прошу передать поклон вашему
батюшке ...
Так неожиданно получил я еще одно подтверждение своим тайным замыслам
покинуть Батурино.
"XIII"
Замыслы эти осуществились однако не скоро. Жизнь моя снова пошла по
прежнему и даже еще более беспечно, день за день. Я превращался, -- по
крайней мере с виду, -- в обычного деревенского юношу, который уже довольно
привычно сидел в своей усадьбе, не чуждаясь больше ее обыденного
существования, ездил на охоту, бывал у соседей, в дождь или вьюгу ходил от
скуки на деревню, в излюбленные избы, коротал время в семейном кругу за
самоваром, а не то целыми часами лежал с книгой на диване, вслух мечтал о
чем-нибудь с сестрой, болтал с братьями... И так прошел еще год. А затем
случилось то, что и должно было рано или поздно случиться.
Умер наш сосед Алферов, живший совсем одиноко. Брат Николай снял это
опустевшее имение в аренду и жил в ту зиму уже не с нами, а в алферовской
усадьбе. И в числе его прочей прислуги была горничная Тонька. Она только что
вышла замуж, но тотчас после свадьбы должна была, по своей бедности и
бездомности, разлучиться с мужем: он был шорник, и, женившись, опять пошел
по своему бродячему заработку, а она поступила к брату.
Ей было лет двадцать. На деревне звали ее галкой, дикой, считали (за
молчаливость) совсем глупой. У нее был невысокий рост, смуглый цвет кожи,
ловкое и крепкое сложение, маленькие и сильные руки и ноги, узкий разрез
черно-ореховых глаз. Она была похожа на индианку: прямые, но грубоватые
черты темного лица, грубая смоль плоских волос. Но я в этом {191} находил
даже какую-то особую прелесть. Я чуть не каждый день бывал у брата и всегда
любовался ею, любил, как крепко и быстро она топает ногами, неся на стол
самовар или миску с супом, как бе
этого делового свидания.
-- А так, что вам очень крепко надо подумать о своем будущем. Вы меня
простите, для занятий литературой нужны и средства к жизни и большое
образование, а что ж у вас есть? Вот вспоминаю себя. Без ложной скромности
скажу, малый я был не глупый, еще мальчишкой видел столько, сколько дай Бог
любому туристу, а что я писал?
Вспоминать стыдно!
Родился я в глуши степной,
В простой и душной хате,
Где вместо мебели резной
Качались полати...
-- Позвольте спросить, что за оболтус писал это?
Во-первых, фальшь, -- ни в какой степной хате я не рожался, родился в
городе, во-вторых, сравнивать полати с какой-то резной мебелью верх глупости
и, в-третьих, полати никогда не качаются. И разве я всего этого не знал?
Прекрасно знал, но не говорить этого вздору не мог, потому что был не
развит, не культурен, а развиваться не имел возможности в силу бедности...
-- Мое почтение, -- сказал он, вдруг поднимаясь, протягивая мне руку,
крепко пожимая мою и пристально глядя мне в глаза. -- Пусть я послужу вам
поводом для серьезных размышлений о себе. Сидеть сиднем в деревне, не видать
жизни, пописывать и почитывать {189} спустя рукава -- карьера не блестящая.
А у вас заметен хороший талант и впечатление вы производите, простите за
откровенность, очень приятное...
И вдруг опять стал сух и серьезен:
-- До свидания, -- опять как-то невнимательно сказал он, кивком головы
отпуская меня и снова садясь за свой стол. -- Прошу передать поклон вашему
батюшке ...
Так неожиданно получил я еще одно подтверждение своим тайным замыслам
покинуть Батурино.
"XIII"
Замыслы эти осуществились однако не скоро. Жизнь моя снова пошла по
прежнему и даже еще более беспечно, день за день. Я превращался, -- по
крайней мере с виду, -- в обычного деревенского юношу, который уже довольно
привычно сидел в своей усадьбе, не чуждаясь больше ее обыденного
существования, ездил на охоту, бывал у соседей, в дождь или вьюгу ходил от
скуки на деревню, в излюбленные избы, коротал время в семейном кругу за
самоваром, а не то целыми часами лежал с книгой на диване, вслух мечтал о
чем-нибудь с сестрой, болтал с братьями... И так прошел еще год. А затем
случилось то, что и должно было рано или поздно случиться.
Умер наш сосед Алферов, живший совсем одиноко. Брат Николай снял это
опустевшее имение в аренду и жил в ту зиму уже не с нами, а в алферовской
усадьбе. И в числе его прочей прислуги была горничная Тонька. Она только что
вышла замуж, но тотчас после свадьбы должна была, по своей бедности и
бездомности, разлучиться с мужем: он был шорник, и, женившись, опять пошел
по своему бродячему заработку, а она поступила к брату.
Ей было лет двадцать. На деревне звали ее галкой, дикой, считали (за
молчаливость) совсем глупой. У нее был невысокий рост, смуглый цвет кожи,
ловкое и крепкое сложение, маленькие и сильные руки и ноги, узкий разрез
черно-ореховых глаз. Она была похожа на индианку: прямые, но грубоватые
черты темного лица, грубая смоль плоских волос. Но я в этом {191} находил
даже какую-то особую прелесть. Я чуть не каждый день бывал у брата и всегда
любовался ею, любил, как крепко и быстро она топает ногами, неся на стол
самовар или миску с супом, как бе