кие-то настоящие, прекрасные стихи
какого-то настоящего поэта. Вслед за тем мне предстояло дело -- зайти, по
поручению отца, к некоему Ивану Андреевичу Балавину, скупщику хлеба, чтобы
показать ему образчики нашего умолота, узнать цену на них и, если можно,
сделать запродажу. И вот, с почты я направился прямо к нему, но шел так, что
прохожие мужики и мещане с удивлением поглядывали на молодого человека в
сапогах, в синем картузе и такой же поддевке, который на ходу все замедлял
шаги, а порой и совсем останавливался среди улицы, уткнувшись все в одно и
то же место развернутой перед его глазами книги.
Балавин принял меня сперва сухо, с той беспричинной неприязнью, которая
часто встречается среди русских торговых людей. Амбар его в хлебных рядах
выходил растворами прямо на мостовую. Приказчик провел меня по этому амбару
куда-то в глубину, к стеклянной дверке, изнутри завешенной кумачным
лоскутом, и несмело стукнул.
-- Входи! -- неприятно крикнул кто-то из-за двери.
И я вошел и навстречу мне приподнялся из-за большого письменного стола
человек неопределенных лет, одетый по европейски, с очень чистым и как бы
прозрачным желтоватым лицом, с белесыми волосами, аккуратно причесанными на
прямой ряд, с желтыми тонкими усами и быстрым взглядом светло-зеленых глаз.
-- В чем дело? -- спросил он сухо и быстро.
{187} Я назвал себя, поспешно и неловко вытащил из карманов поддевки
два маленьких мешочка с зерном и положил перед ним на стол.
-- Садитесь, -- как-то вскользь сказал он, садясь за стол, и, не глядя
на меня, стал развязывать эти мешочки, Развязав, он вынул горсточку одного
зерна, подбросил его на ладони, потер в пальцах и понюхал, потом сделал то
же самое с другим.
-- Сколько всего? -- спросил он невнимательно.
-- То есть четвертей? -- спросил я.
-- Да не вагонов же, -- сказал он насмешливо.
Я вспыхнул, но он не дал мне ответить:
-- Впрочем, это не суть важно. Цены сейчас слабы, вы их, небось, сами
знаете ...
И, назвав свою цену, предложил привозить хлеб хоть завтра.
-- Я на эту цену согласен, -- сказал я, краснея. -- Можно получить
задаток?
Он молча вынул из бокового кармана бумажник, подал мне сторублевую
бумажку и привычным, очень точным жестом снова спрятал его.
-- Прикажете расписку? -- спросил я, краснея еще более от неловкого
наслаждения своей взрослостью и деловитостью.
Он усмехнулся, ответил, что, слава Богу, Александр Сергеевич Арсеньев
достаточно всем известен, и, как бы желая дать мне понять, что деловой
разговор кончен, раскрыл лежавший на столе серебряный портсигар и протянул
его мне.
-- Благодарю вас, я не курю, -- сказал я.
Он закурил и опять как-то вскользь спросил:
-- Это вы пишете стихи?
Я взглянул на него с чрезвычайным изумлением, но он опять не дал мне
ответить:
-- Не удивляйтесь, что я и такими делами интересуюсь, -- сказал он с
усмешкой. -- Я ведь, с позволения {188} сказать, тоже поэт. Даже когда-то
книжку выпустил. Теперь, понятно, лиру оставил в покое, -- не до нее, да и
таланту оказалось мало, -- пишу только корреспонденции, как, может быть,
слыхали, но интересоваться литературой продолжаю, выписываю много газет и
журналов ... Это, если не ошибаюсь, первый ваш дебют в толстом журнале?
Позвольте от души пожелать вам успеха и посоветовать не манкировать собой.
--
какого-то настоящего поэта. Вслед за тем мне предстояло дело -- зайти, по
поручению отца, к некоему Ивану Андреевичу Балавину, скупщику хлеба, чтобы
показать ему образчики нашего умолота, узнать цену на них и, если можно,
сделать запродажу. И вот, с почты я направился прямо к нему, но шел так, что
прохожие мужики и мещане с удивлением поглядывали на молодого человека в
сапогах, в синем картузе и такой же поддевке, который на ходу все замедлял
шаги, а порой и совсем останавливался среди улицы, уткнувшись все в одно и
то же место развернутой перед его глазами книги.
Балавин принял меня сперва сухо, с той беспричинной неприязнью, которая
часто встречается среди русских торговых людей. Амбар его в хлебных рядах
выходил растворами прямо на мостовую. Приказчик провел меня по этому амбару
куда-то в глубину, к стеклянной дверке, изнутри завешенной кумачным
лоскутом, и несмело стукнул.
-- Входи! -- неприятно крикнул кто-то из-за двери.
И я вошел и навстречу мне приподнялся из-за большого письменного стола
человек неопределенных лет, одетый по европейски, с очень чистым и как бы
прозрачным желтоватым лицом, с белесыми волосами, аккуратно причесанными на
прямой ряд, с желтыми тонкими усами и быстрым взглядом светло-зеленых глаз.
-- В чем дело? -- спросил он сухо и быстро.
{187} Я назвал себя, поспешно и неловко вытащил из карманов поддевки
два маленьких мешочка с зерном и положил перед ним на стол.
-- Садитесь, -- как-то вскользь сказал он, садясь за стол, и, не глядя
на меня, стал развязывать эти мешочки, Развязав, он вынул горсточку одного
зерна, подбросил его на ладони, потер в пальцах и понюхал, потом сделал то
же самое с другим.
-- Сколько всего? -- спросил он невнимательно.
-- То есть четвертей? -- спросил я.
-- Да не вагонов же, -- сказал он насмешливо.
Я вспыхнул, но он не дал мне ответить:
-- Впрочем, это не суть важно. Цены сейчас слабы, вы их, небось, сами
знаете ...
И, назвав свою цену, предложил привозить хлеб хоть завтра.
-- Я на эту цену согласен, -- сказал я, краснея. -- Можно получить
задаток?
Он молча вынул из бокового кармана бумажник, подал мне сторублевую
бумажку и привычным, очень точным жестом снова спрятал его.
-- Прикажете расписку? -- спросил я, краснея еще более от неловкого
наслаждения своей взрослостью и деловитостью.
Он усмехнулся, ответил, что, слава Богу, Александр Сергеевич Арсеньев
достаточно всем известен, и, как бы желая дать мне понять, что деловой
разговор кончен, раскрыл лежавший на столе серебряный портсигар и протянул
его мне.
-- Благодарю вас, я не курю, -- сказал я.
Он закурил и опять как-то вскользь спросил:
-- Это вы пишете стихи?
Я взглянул на него с чрезвычайным изумлением, но он опять не дал мне
ответить:
-- Не удивляйтесь, что я и такими делами интересуюсь, -- сказал он с
усмешкой. -- Я ведь, с позволения {188} сказать, тоже поэт. Даже когда-то
книжку выпустил. Теперь, понятно, лиру оставил в покое, -- не до нее, да и
таланту оказалось мало, -- пишу только корреспонденции, как, может быть,
слыхали, но интересоваться литературой продолжаю, выписываю много газет и
журналов ... Это, если не ошибаюсь, первый ваш дебют в толстом журнале?
Позвольте от души пожелать вам успеха и посоветовать не манкировать собой.
--