нней земле, идти с раскрытой головой под греющим
солнцем, слушать непрестанный, разноголосый крик грачей, с буйным и
страдальчески-счастливым упоением орущих и хлопочущих во всех окрестных
садах, глядеть какими-то новыми, чуть не влюбленными глазами на сестру, на
ее траур, на красоту ее молодости и горя, думать с замиранием сердца, что у
нас с Анхен назначено нынче свидание в низах сада...
Дом тоже помолодел, освободившись от хозяина. Все полы и стекла были в
нем вымыты, всюду было прибрано и настежь раскрыты окна на солнце и воздух.
Едва переступив порог зала, где были расставлены и убраны столы для
поминального обеда, я тотчас же опять встретил тот ужасный, ни на что в мире
не похожий запах, который все утро сводил меня с ума возле гроба. Но запах
этот как-то особенно возбуждающе мешался с сыростью еще темных от воды полов
и с весенней свежестью, отовсюду веявшей в дом, и празднично, для пира
жизни, а не смерти, блестели на столах скатерти, приборы, рюмки и графины...
Все же как ужасен был этот долгий и грубо обильный обед, который то и дело
прерывали своими уже нескладными, хмельными голосами причетники, встававшие
и умиленно певшие вечную память непонятному существу, только что зарытому
ими в землю за церковью! Прав был отец, говоря мне за обедом:
{153} --Знаю, знаю, душа моя, каково тебе теперь! Мы то уж все
обстреляны, а вот на пороге жизни да еще с таким несовременным сердцем, как
у тебя... Воображаю, что ты чувствуешь!
"IV"
После похорон я пробыл в Васильевском еще с полмесяца, продолжая
находиться все в том же обостренном и двойственном ощущении той самой жизни,
непостижимый и ужасный конец которой я только что видел воочию.
Мне в те дни было тем мучительней, что предстояло пережить еще одно
испытание -- разлуку с уезжавшей домой Анхен (хотя я и в этом находил
какую-то пронзительно-горькую утеху).
Отец и Петр Петрович решили, ради сестры, остаться в Васильевском еще
на некоторое время. Остался и я -- и не только ради Анхен, страсть к которой
усиливалась во мне с каждым днем: мне зачем-то хотелось длить те
двойственные чувства, которые владели мной и заставляли не расставаться с
"Фаустом", нечаянно попавшим тогда в мои руки среди писаревских книг и
совершенно пленившим меня:
Потоками жизни, в разгаре деяний,
Невидимый, видимо всюду присущий,
Я радость и горе,
Я смерть и рожденье,
Житейского моря
Живое волненье --
На шумном станке мирозданья
От века сную без конца
И в твари и в недрах созданья
Живую одежду Творца...
{155} Двойственна была и жизнь в Васильевском. Она была еще обвеяна
грустью, но как-то удивительно быстро приходила опять в порядок, приобретая
что-то особенно приятное вследствие тех перемен, которые в ней произошли и
происходили среди расцветающей и крепнущей весенней красоты. Все
чувствовали, что пора возвращаться к жизни с новыми и даже удвоенными
силами. Поддерживали особую чистоту во всем доме, многое изменив в нем, --
убрав на чердак некоторую слишком старую мебель, кое-что переставив из
комнаты в комнату, устроив сестре новую спальню возле детской, а прежнюю,
супружескую, за маленькой гостиной, совсем упразднив и сделав из нее
просторную диванную... Потом куда-то попрятали почти все вещи покойного, --
я раз видел, как
солнцем, слушать непрестанный, разноголосый крик грачей, с буйным и
страдальчески-счастливым упоением орущих и хлопочущих во всех окрестных
садах, глядеть какими-то новыми, чуть не влюбленными глазами на сестру, на
ее траур, на красоту ее молодости и горя, думать с замиранием сердца, что у
нас с Анхен назначено нынче свидание в низах сада...
Дом тоже помолодел, освободившись от хозяина. Все полы и стекла были в
нем вымыты, всюду было прибрано и настежь раскрыты окна на солнце и воздух.
Едва переступив порог зала, где были расставлены и убраны столы для
поминального обеда, я тотчас же опять встретил тот ужасный, ни на что в мире
не похожий запах, который все утро сводил меня с ума возле гроба. Но запах
этот как-то особенно возбуждающе мешался с сыростью еще темных от воды полов
и с весенней свежестью, отовсюду веявшей в дом, и празднично, для пира
жизни, а не смерти, блестели на столах скатерти, приборы, рюмки и графины...
Все же как ужасен был этот долгий и грубо обильный обед, который то и дело
прерывали своими уже нескладными, хмельными голосами причетники, встававшие
и умиленно певшие вечную память непонятному существу, только что зарытому
ими в землю за церковью! Прав был отец, говоря мне за обедом:
{153} --Знаю, знаю, душа моя, каково тебе теперь! Мы то уж все
обстреляны, а вот на пороге жизни да еще с таким несовременным сердцем, как
у тебя... Воображаю, что ты чувствуешь!
"IV"
После похорон я пробыл в Васильевском еще с полмесяца, продолжая
находиться все в том же обостренном и двойственном ощущении той самой жизни,
непостижимый и ужасный конец которой я только что видел воочию.
Мне в те дни было тем мучительней, что предстояло пережить еще одно
испытание -- разлуку с уезжавшей домой Анхен (хотя я и в этом находил
какую-то пронзительно-горькую утеху).
Отец и Петр Петрович решили, ради сестры, остаться в Васильевском еще
на некоторое время. Остался и я -- и не только ради Анхен, страсть к которой
усиливалась во мне с каждым днем: мне зачем-то хотелось длить те
двойственные чувства, которые владели мной и заставляли не расставаться с
"Фаустом", нечаянно попавшим тогда в мои руки среди писаревских книг и
совершенно пленившим меня:
Потоками жизни, в разгаре деяний,
Невидимый, видимо всюду присущий,
Я радость и горе,
Я смерть и рожденье,
Житейского моря
Живое волненье --
На шумном станке мирозданья
От века сную без конца
И в твари и в недрах созданья
Живую одежду Творца...
{155} Двойственна была и жизнь в Васильевском. Она была еще обвеяна
грустью, но как-то удивительно быстро приходила опять в порядок, приобретая
что-то особенно приятное вследствие тех перемен, которые в ней произошли и
происходили среди расцветающей и крепнущей весенней красоты. Все
чувствовали, что пора возвращаться к жизни с новыми и даже удвоенными
силами. Поддерживали особую чистоту во всем доме, многое изменив в нем, --
убрав на чердак некоторую слишком старую мебель, кое-что переставив из
комнаты в комнату, устроив сестре новую спальню возле детской, а прежнюю,
супружескую, за маленькой гостиной, совсем упразднив и сделав из нее
просторную диванную... Потом куда-то попрятали почти все вещи покойного, --
я раз видел, как