нату, к своим книгам и единственному своему
богатству -- дедовской шкатулке из карельской березы, где хранилось все
самое заветное мое: исписанные "элегиями" и "стансами" листы серой, пахнущей
мятной махоркой, бумаги, купленной в нашей деревенской лавчонке...
Я думал порой о молодости отца: какая страшная разница с моей
молодостью! Он имел почти все, что подобало счастливому юноше его среды,
звания и потребностей, он рос и жил в беспечности вполне естественной по
тому еще большому барству, которым он так свободно и спокойно пользовался,
он не знал никаких преград своим молодым прихотям и желаниям, всюду с полным
правом и веселым высокомерием чувствовал себя Арсеньевым. А у меня была
только шкатулка из карельской березы, старая двустволка, худая Кабардинка,
истертое казацкое седло ...
Как хотелось порой быть нарядным, блестящим! А мне, собираясь в гости,
нужно было надевать тот самый серенький пиджачок брата Георгия, в котором
некогда везли его в тюрьму в Харьков и за который я в гостях втайне мучился
острым стыдом. Я был лишен чувства собственности, но как мечтал я порой о
богатстве, о {160} прекрасной роскоши, о всяческой свободе и всех телесных и
душевных радостях, сопряженных с ними! Я мечтал о далеких путешествиях, о
необыкновенной женской красоте, о дружбе с какими-то воображаемыми чудесными
юношами, сверстниками и товарищами по стремлениям, по сердечному пылу и
вкусам...
А разве я не сознавал порой, что еще никогда не ступала моя нога дальше
нашего уездного города, что весь мир еще замкнут для меня давно привычными
полями и косогорами, что вижу я только мужиков и баб, что весь круг наших
знакомств ограничивается двумя-тремя мелкопоместными усадьбами да
Васильевским, а приют всех моих мечтаний -- моей старой угловой комнатой с
гниющими подъемными рамами и цветными верхними стеклами двух окон в сад?
"VI"
Отцвел и оделся сад, целый день пел соловей в саду, целый день были
подняты нижние рамы окон в моей комнате, которая стала мне еще милее
прежнего стариной этих окон, составленных из мелких квадратов, темным
дубовым потолком, дубовыми креслами и такой же кроватью с гладкими и
покатыми отвалами... Первое время я только и делал, что лежал с книгой в
руках, то рассеянно читая, то слушая соловьиное цоканье, думая о той
"полной" жизни, которой я должен жить отныне, и порой нежданно засыпая
коротким и глубоким сном, очнувшись от которого я всякий раз как то особенно
свежо изумлялся новизне и прелести окружающего и так хотел есть, что
вскакивал и шел или за вареньем в буфетную, то есть в заброшенную каморку,
стеклянная дверь которой выходила в зал, или за черным хлебом в людскую, где
днем всегда было пусто, -- лежал только в темном углу на горячей и сорной
печи один Леонтий, длинный и невероятно худой, густо заросший желтой щетиной
и весь шелушившийся от старости, бывший бабушкин повар, уже много лет зачем
то отстаивавший от неминуемой смерти свое непонятное, совсем пещерное
существование ... Надежды на счастье, на счастливую жизнь, которая вот-вот
должна начаться! Но для этого часто бывает достаточно вот так очнуться после
внезапного и короткого сна и побежать за коркой черного хлеба или услыхать,
что зовут на балкон к чаю, а за чаем подумать, что сейчас надо пойти
оседлать лошадь и {162} закатиться куда глаза глядят по
богатству -- дедовской шкатулке из карельской березы, где хранилось все
самое заветное мое: исписанные "элегиями" и "стансами" листы серой, пахнущей
мятной махоркой, бумаги, купленной в нашей деревенской лавчонке...
Я думал порой о молодости отца: какая страшная разница с моей
молодостью! Он имел почти все, что подобало счастливому юноше его среды,
звания и потребностей, он рос и жил в беспечности вполне естественной по
тому еще большому барству, которым он так свободно и спокойно пользовался,
он не знал никаких преград своим молодым прихотям и желаниям, всюду с полным
правом и веселым высокомерием чувствовал себя Арсеньевым. А у меня была
только шкатулка из карельской березы, старая двустволка, худая Кабардинка,
истертое казацкое седло ...
Как хотелось порой быть нарядным, блестящим! А мне, собираясь в гости,
нужно было надевать тот самый серенький пиджачок брата Георгия, в котором
некогда везли его в тюрьму в Харьков и за который я в гостях втайне мучился
острым стыдом. Я был лишен чувства собственности, но как мечтал я порой о
богатстве, о {160} прекрасной роскоши, о всяческой свободе и всех телесных и
душевных радостях, сопряженных с ними! Я мечтал о далеких путешествиях, о
необыкновенной женской красоте, о дружбе с какими-то воображаемыми чудесными
юношами, сверстниками и товарищами по стремлениям, по сердечному пылу и
вкусам...
А разве я не сознавал порой, что еще никогда не ступала моя нога дальше
нашего уездного города, что весь мир еще замкнут для меня давно привычными
полями и косогорами, что вижу я только мужиков и баб, что весь круг наших
знакомств ограничивается двумя-тремя мелкопоместными усадьбами да
Васильевским, а приют всех моих мечтаний -- моей старой угловой комнатой с
гниющими подъемными рамами и цветными верхними стеклами двух окон в сад?
"VI"
Отцвел и оделся сад, целый день пел соловей в саду, целый день были
подняты нижние рамы окон в моей комнате, которая стала мне еще милее
прежнего стариной этих окон, составленных из мелких квадратов, темным
дубовым потолком, дубовыми креслами и такой же кроватью с гладкими и
покатыми отвалами... Первое время я только и делал, что лежал с книгой в
руках, то рассеянно читая, то слушая соловьиное цоканье, думая о той
"полной" жизни, которой я должен жить отныне, и порой нежданно засыпая
коротким и глубоким сном, очнувшись от которого я всякий раз как то особенно
свежо изумлялся новизне и прелести окружающего и так хотел есть, что
вскакивал и шел или за вареньем в буфетную, то есть в заброшенную каморку,
стеклянная дверь которой выходила в зал, или за черным хлебом в людскую, где
днем всегда было пусто, -- лежал только в темном углу на горячей и сорной
печи один Леонтий, длинный и невероятно худой, густо заросший желтой щетиной
и весь шелушившийся от старости, бывший бабушкин повар, уже много лет зачем
то отстаивавший от неминуемой смерти свое непонятное, совсем пещерное
существование ... Надежды на счастье, на счастливую жизнь, которая вот-вот
должна начаться! Но для этого часто бывает достаточно вот так очнуться после
внезапного и короткого сна и побежать за коркой черного хлеба или услыхать,
что зовут на балкон к чаю, а за чаем подумать, что сейчас надо пойти
оседлать лошадь и {162} закатиться куда глаза глядят по