возле заднего крыльца чистили щетками и складывали в
большой старинный сундук его дворянский мундир, картуз с красным околышем,
пуховую треуголку... Новые порядки начались и в хозяйстве: им распоряжались
теперь отец и Петр Петрович, и на дворне, как всегда это бывает между
господами и работниками на первых порах, всем хотелось усердно подчиняться
им, надеяться, в силу этой новизны, что все пойдет теперь как-то по-иному,
по-настоящему. Это меня, помню, очень трогало. Всего же трогательней было
постепенное возвращенье к жизни сестры, то, как она понемногу приходит в
себя, становится спокойнее и проще и уже иногда слабо улыбается за столом
глупым и милым вопросам детей, а Петр Петрович и отец сдержанно, но
неизменно ласковы и внимательны к ней...
И удивительно скоро мелькали для меня эти горестно-счастливые дни.
Расставшись поздно вечером с Анхен, сладко замученный бесконечным прощанием
с ней, я, придя домой, тотчас же проходил в кабинет и засыпал мертвым сном с
мыслью о завтрашнем свиданьи. Утром я нетерпеливо сидел с книгой в руках
{156} в солнечном саду, ожидая той минуты, когда можно будет опять бежать за
реку, чтобы увести Анхен куда-нибудь на прогулку. В эти часы всегда гуляли с
нами девочки, младшие дочки Виганда, но они всегда бежали впереди, не мешали
нам...
В полдень я возвращался домой к обеду, после обеда все перечитывал
"Фауста" -- и ждал вечерней встречи ... По вечерам в низах сада светила
молодая луна, таинственно и осторожно пели соловьи. Анхен садилась ко мне на
колени, обнимала меня и я слышал стук ее сердца, впервые в жизни чувствовал
блаженную тяжесть женского тела ...
Она наконец уехала. Никогда еще не плакал я так неистово, как в тот
день. Но с какой нежностью, с какой мукой сладчайшей любви к миру, к жизни,
к телесной и душевной человеческой красоте, которую, сама того не ведая,
открыла мне Анхен, плакал я!
А вечером, когда, уже отупев от слез и затихнув, я опять зачем-то брел
за реку, обогнал меня тарантас, отвозивший Анхен на станцию, и кучер,
приостановившись, подал мне номер петербургского журнала, в который я, с
месяц тому назад, впервые послал стихи. Я на ходу развернул его и точно
молнией ударили мне в глаза волшебные буквы моего имени ...
На другой день, рано утром, я пешком ушел в Батурино. Шел сперва сухим,
уже накатанным проселком, среди блестящих в утреннем пару пашен, потом по
писаревскому лесу, солнечному, светло-зеленому, полному птичьего весеннего
пенья, прошлогодней гниющей листвы и первых ландышей ... Когда я явился в
Батурине, мать даже руками всплеснула, увидав мою худобу и выражение
обрезавшихся глаз. Я поцеловал ее, подал ей журнал и пошел в свою комнату,
шатаясь от усталости и не узнавая знакомого дома, дивясь тому, какой он стал
маленький и старый...
"V"
В ту весну мне шел всего шестнадцатый год. Однако, воротясь в Батурине,
я уже совсем утвердился в мысли, что вступление мое в полноправную,
совершеннолетнюю жизнь завершилось.
Мне еще зимой казалось, будто я уже знаю многое, необходимое всякому
взрослому человеку: и устройство вселенной, и какой-то ледниковый период, и
дикарей каменного века, и жизнь древних народов, и нашествие на Рим
варваров, и киевскую Русь, и открытие Америки, и французскую революцию, и
байронизм, и романтизм, и людей сороковых годов, и
большой старинный сундук его дворянский мундир, картуз с красным околышем,
пуховую треуголку... Новые порядки начались и в хозяйстве: им распоряжались
теперь отец и Петр Петрович, и на дворне, как всегда это бывает между
господами и работниками на первых порах, всем хотелось усердно подчиняться
им, надеяться, в силу этой новизны, что все пойдет теперь как-то по-иному,
по-настоящему. Это меня, помню, очень трогало. Всего же трогательней было
постепенное возвращенье к жизни сестры, то, как она понемногу приходит в
себя, становится спокойнее и проще и уже иногда слабо улыбается за столом
глупым и милым вопросам детей, а Петр Петрович и отец сдержанно, но
неизменно ласковы и внимательны к ней...
И удивительно скоро мелькали для меня эти горестно-счастливые дни.
Расставшись поздно вечером с Анхен, сладко замученный бесконечным прощанием
с ней, я, придя домой, тотчас же проходил в кабинет и засыпал мертвым сном с
мыслью о завтрашнем свиданьи. Утром я нетерпеливо сидел с книгой в руках
{156} в солнечном саду, ожидая той минуты, когда можно будет опять бежать за
реку, чтобы увести Анхен куда-нибудь на прогулку. В эти часы всегда гуляли с
нами девочки, младшие дочки Виганда, но они всегда бежали впереди, не мешали
нам...
В полдень я возвращался домой к обеду, после обеда все перечитывал
"Фауста" -- и ждал вечерней встречи ... По вечерам в низах сада светила
молодая луна, таинственно и осторожно пели соловьи. Анхен садилась ко мне на
колени, обнимала меня и я слышал стук ее сердца, впервые в жизни чувствовал
блаженную тяжесть женского тела ...
Она наконец уехала. Никогда еще не плакал я так неистово, как в тот
день. Но с какой нежностью, с какой мукой сладчайшей любви к миру, к жизни,
к телесной и душевной человеческой красоте, которую, сама того не ведая,
открыла мне Анхен, плакал я!
А вечером, когда, уже отупев от слез и затихнув, я опять зачем-то брел
за реку, обогнал меня тарантас, отвозивший Анхен на станцию, и кучер,
приостановившись, подал мне номер петербургского журнала, в который я, с
месяц тому назад, впервые послал стихи. Я на ходу развернул его и точно
молнией ударили мне в глаза волшебные буквы моего имени ...
На другой день, рано утром, я пешком ушел в Батурино. Шел сперва сухим,
уже накатанным проселком, среди блестящих в утреннем пару пашен, потом по
писаревскому лесу, солнечному, светло-зеленому, полному птичьего весеннего
пенья, прошлогодней гниющей листвы и первых ландышей ... Когда я явился в
Батурине, мать даже руками всплеснула, увидав мою худобу и выражение
обрезавшихся глаз. Я поцеловал ее, подал ей журнал и пошел в свою комнату,
шатаясь от усталости и не узнавая знакомого дома, дивясь тому, какой он стал
маленький и старый...
"V"
В ту весну мне шел всего шестнадцатый год. Однако, воротясь в Батурине,
я уже совсем утвердился в мысли, что вступление мое в полноправную,
совершеннолетнюю жизнь завершилось.
Мне еще зимой казалось, будто я уже знаю многое, необходимое всякому
взрослому человеку: и устройство вселенной, и какой-то ледниковый период, и
дикарей каменного века, и жизнь древних народов, и нашествие на Рим
варваров, и киевскую Русь, и открытие Америки, и французскую революцию, и
байронизм, и романтизм, и людей сороковых годов, и