деревом со своей низко струящейся и
сладко трепещущей в долгий летний день серо-зеленой верхушкой... Воздавая
ему "последнее целование", я коснулся венчика губами -- и, Боже, каким
холодом и смрадом пахнуло на меня и как потрясла меня своей ледяной
твердостью {150} темно-лимонная кость лба под этим венчиком в непостижимую
противоположность тому живому, весеннему, теплому, чем так сладко и просто
веяло в решетчатые окна церкви!
Я пристально глядел потом, стоя за церковью, среди старых могильных
плит и памятников всяких бригадиров и секунд-майоров, в глубокую и узкую
яму, тускло и угрюмо блестевшую своими твердо и ровно обрезанными боками:
грубо и беспощадно летела туда, поспешно сыпалась сырая, первобытная земля
на фиолетовый бархат, на крест из белого позумента. Мне хотелось
кощунственно ожесточить себя, я вспоминал холодное Всевидящее Око в
каменно-облачном небе церковного купола, думал о том несказанном, что будет
в этом гробу через неделю, даже пытался уверить себя, что ведь будет в некий
срок и со мной то же самое. .. Но веры в это не было ни малейшей, могилу уже
сравняли с землею, на Анхен было новое батистовое платьице... ласково и
беззаветно, все разрешая и во всем обнадеживая, звучало последнее
песнопение, опять праздничное, опять Христово, терявшееся в теплом солнечном
воздухе... Мир стал как будто еще моложе, свободнее, шире и прекраснее после
того, как кто-то навеки ушел из него...
"III"
Когда возвращались с кладбища, сестра шла, спотыкаясь, прижимая платок
к глазам, ничего не видя перед собой. Но отец крепко держал ее под локоть и,
приноравливаясь к ее шагу, настойчиво говорил ей все то пустое, милое, что
спокон веку говорят в таких случаях:
--Душа моя, утешать тебя бесполезно, но одно скажу: помни, что отчаяние
есть смертный грех, что ты не одна в мире, что у тебя есть люди, бесконечно
любящие тебя, что у тебя есть дети, дающие тебе высокую цель в жизни, и
главное, что ты так еще молода, что у тебя все впереди...
Возле отца шел, держа в руках дворянский картуз, его старый друг,
круглый и плотный помещик, загорелый и смуглый, у которого были какие-то
золотисто-табачные пятна на желтоватых белках карих глаз, с самого детства
занимавшие меня. Ему было жарко от непривычного ему сюртука, от крахмальной
рубашки, от своей крепкой полноты и тех чувств, которые волновали его. И он,
свистя легкими от поспешности и удушья, говорил то же, что и отец:
--Вера Петровна, позвольте и мне сказать: я покойному вторым отцом был
по смерти его батюшки, я его и крестил, и вырастил, и под венец с вами
благословлял, вы понимаете, что я испытываю... Потом, вы ведь знаете: я и
сам рано овдовел...
Но Александр все-таки тысячу раз прав. Знаете, как говорят мужики?
"Смерть как солнце, на нее не глянешь..." Да, не глянешь, и не надо глядеть,
иначе нельзя жить...
{152} Мне вот стыдно, что его нету, а я все иду и хриплю, да разве это
наша воля?
И я смотрел на его стриженую сизосеребристую голову с широким затылком,
на старое, истончившееся обручальное кольцо на его темной маленькой руке...
Я смотрел и чувствовал, что и всем нам в той или иной мере стыдно, неловко,
а все таки бесконечно сладко возвращаться к жизни после той ужасной обузы,
которая тяготела на нас целых три дня, и ловил себя на том, как мне приятно
ступать по мягкой весе
сладко трепещущей в долгий летний день серо-зеленой верхушкой... Воздавая
ему "последнее целование", я коснулся венчика губами -- и, Боже, каким
холодом и смрадом пахнуло на меня и как потрясла меня своей ледяной
твердостью {150} темно-лимонная кость лба под этим венчиком в непостижимую
противоположность тому живому, весеннему, теплому, чем так сладко и просто
веяло в решетчатые окна церкви!
Я пристально глядел потом, стоя за церковью, среди старых могильных
плит и памятников всяких бригадиров и секунд-майоров, в глубокую и узкую
яму, тускло и угрюмо блестевшую своими твердо и ровно обрезанными боками:
грубо и беспощадно летела туда, поспешно сыпалась сырая, первобытная земля
на фиолетовый бархат, на крест из белого позумента. Мне хотелось
кощунственно ожесточить себя, я вспоминал холодное Всевидящее Око в
каменно-облачном небе церковного купола, думал о том несказанном, что будет
в этом гробу через неделю, даже пытался уверить себя, что ведь будет в некий
срок и со мной то же самое. .. Но веры в это не было ни малейшей, могилу уже
сравняли с землею, на Анхен было новое батистовое платьице... ласково и
беззаветно, все разрешая и во всем обнадеживая, звучало последнее
песнопение, опять праздничное, опять Христово, терявшееся в теплом солнечном
воздухе... Мир стал как будто еще моложе, свободнее, шире и прекраснее после
того, как кто-то навеки ушел из него...
"III"
Когда возвращались с кладбища, сестра шла, спотыкаясь, прижимая платок
к глазам, ничего не видя перед собой. Но отец крепко держал ее под локоть и,
приноравливаясь к ее шагу, настойчиво говорил ей все то пустое, милое, что
спокон веку говорят в таких случаях:
--Душа моя, утешать тебя бесполезно, но одно скажу: помни, что отчаяние
есть смертный грех, что ты не одна в мире, что у тебя есть люди, бесконечно
любящие тебя, что у тебя есть дети, дающие тебе высокую цель в жизни, и
главное, что ты так еще молода, что у тебя все впереди...
Возле отца шел, держа в руках дворянский картуз, его старый друг,
круглый и плотный помещик, загорелый и смуглый, у которого были какие-то
золотисто-табачные пятна на желтоватых белках карих глаз, с самого детства
занимавшие меня. Ему было жарко от непривычного ему сюртука, от крахмальной
рубашки, от своей крепкой полноты и тех чувств, которые волновали его. И он,
свистя легкими от поспешности и удушья, говорил то же, что и отец:
--Вера Петровна, позвольте и мне сказать: я покойному вторым отцом был
по смерти его батюшки, я его и крестил, и вырастил, и под венец с вами
благословлял, вы понимаете, что я испытываю... Потом, вы ведь знаете: я и
сам рано овдовел...
Но Александр все-таки тысячу раз прав. Знаете, как говорят мужики?
"Смерть как солнце, на нее не глянешь..." Да, не глянешь, и не надо глядеть,
иначе нельзя жить...
{152} Мне вот стыдно, что его нету, а я все иду и хриплю, да разве это
наша воля?
И я смотрел на его стриженую сизосеребристую голову с широким затылком,
на старое, истончившееся обручальное кольцо на его темной маленькой руке...
Я смотрел и чувствовал, что и всем нам в той или иной мере стыдно, неловко,
а все таки бесконечно сладко возвращаться к жизни после той ужасной обузы,
которая тяготела на нас целых три дня, и ловил себя на том, как мне приятно
ступать по мягкой весе