х, --
которое всегда немного неожиданно и жутко, -- долгое и безмолвное каждение
Престола, пока не выйдет наконец на амвон диакон со сдержанно-торжественным
призывом: "Возстаните!" -- пока не ответит ему из глубины алтаря смиренный и
{101} грустный, зачинающий голос: "Слава святей и единосущней и животворящей
и нераздельней Троице" -- и не покроется этот голос тихой, согласной музыкой
хора: "Аминь..."
Как все это волнует меня! Я еще мальчик, подросток, но ведь я родился с
чувством всего этого, а за последние годы уже столько раз испытал это
ожиданье, эту предваряющую службу напряженную тишину, столько раз слушал эти
возгласы и непременно за ними следующее, их покрывающее "аминь", что все это
стало как бы частью моей души, и она, теперь уже заранее угадывающая каждое
слово службы, на все отзывается сугубо, с вящей родственной готовностью.
"Слава святей, единосущней" -- слышу я знакомый милый голос, слабо
долетающий из алтаря, и по всему моему телу проходит сладостный трепет, и
уже всю службу стою я потом, как зачарованный.
"Приидите поклонимся, приидите поклонимся... Благослови, душе моя,
Господа", слышу я, меж тем как священник, предшествуемый диаконом со
светильником, тихо ходит по всей церкви и безмолвно наполняет ее клубами
кадильного благоухания, поклоняясь иконам, и у меня застилает глаза слезами,
ибо я уже твердо знаю теперь, что прекрасней и выше всего этого нет и не
может быть ничего на земле, что, если бы даже и правду говорил Глебочка,
утверждающий со слов некоторых плохо бритых учеников из старших классов, что
Бога нет, все равно нет ничего в мире лучше того, что я чувствую сейчас,
слушая эти возгласы, песнопения и глядя то на красные огоньки перед
тускло-золотой стеной старого иконостаса, то на святого Божьего витязя,
благоверного князя Александра Невского, во весь рост и в полном воинском
доспехе написанного на злаченом столпе возле меня, в страхе Божием и {102}
благоговении приложившего руку к груди и горе поднявшего грозные и
благочестивые очи...
И течет, течет святая мистерия. Закрываются и открываются Царские
Врата, знаменуя то наше отторжение от потерянного нами Рая, то новое
лицезрение его, читаются дивные Светильничные молитвы, выражающие наше
скорбное сознанье нашей земной слабости, безпомощности и наши домогания
наставить нас на пути Божий, озаряются ярче и теплее своды церкви многими
свечами, зажигаемыми в знак человеческих упований на грядущего Спасителя и
озарения человеческих сердец надеждою, с крепкой верою в щедроты Божий
звучат земные прошения великой ектений:
"О свышнем мире и спасении душ наших... О мире всего мира и
благостояния святых Божиих церквей..." А там опять, опять этот слабый,
смиренный и все мирно разрешающий голос: "Яко подобает Тебе всякая слава,
честь и поклонение Отцу и Сыну и Святому Духу всегда, ныне и присно и вовеки
веков..."
Нет, это неправда -- то, что говорил я о готических соборах, об
органах: никогда не плакал я в этих соборах так, как в церковке Воздвиженья
в эти темные и глухие вечера, проводив отца с матерью и войдя истинно как в
отчую обитель под ее низкие своды, в ее тишину, тепло и сумрак, стоя и
утомляясь под ними в своей длинной шинельке и слушая скорбно-смиренное "Да
исправится молитва моя" или сладостно-медлительное "Свете Тихий -- святые
которое всегда немного неожиданно и жутко, -- долгое и безмолвное каждение
Престола, пока не выйдет наконец на амвон диакон со сдержанно-торжественным
призывом: "Возстаните!" -- пока не ответит ему из глубины алтаря смиренный и
{101} грустный, зачинающий голос: "Слава святей и единосущней и животворящей
и нераздельней Троице" -- и не покроется этот голос тихой, согласной музыкой
хора: "Аминь..."
Как все это волнует меня! Я еще мальчик, подросток, но ведь я родился с
чувством всего этого, а за последние годы уже столько раз испытал это
ожиданье, эту предваряющую службу напряженную тишину, столько раз слушал эти
возгласы и непременно за ними следующее, их покрывающее "аминь", что все это
стало как бы частью моей души, и она, теперь уже заранее угадывающая каждое
слово службы, на все отзывается сугубо, с вящей родственной готовностью.
"Слава святей, единосущней" -- слышу я знакомый милый голос, слабо
долетающий из алтаря, и по всему моему телу проходит сладостный трепет, и
уже всю службу стою я потом, как зачарованный.
"Приидите поклонимся, приидите поклонимся... Благослови, душе моя,
Господа", слышу я, меж тем как священник, предшествуемый диаконом со
светильником, тихо ходит по всей церкви и безмолвно наполняет ее клубами
кадильного благоухания, поклоняясь иконам, и у меня застилает глаза слезами,
ибо я уже твердо знаю теперь, что прекрасней и выше всего этого нет и не
может быть ничего на земле, что, если бы даже и правду говорил Глебочка,
утверждающий со слов некоторых плохо бритых учеников из старших классов, что
Бога нет, все равно нет ничего в мире лучше того, что я чувствую сейчас,
слушая эти возгласы, песнопения и глядя то на красные огоньки перед
тускло-золотой стеной старого иконостаса, то на святого Божьего витязя,
благоверного князя Александра Невского, во весь рост и в полном воинском
доспехе написанного на злаченом столпе возле меня, в страхе Божием и {102}
благоговении приложившего руку к груди и горе поднявшего грозные и
благочестивые очи...
И течет, течет святая мистерия. Закрываются и открываются Царские
Врата, знаменуя то наше отторжение от потерянного нами Рая, то новое
лицезрение его, читаются дивные Светильничные молитвы, выражающие наше
скорбное сознанье нашей земной слабости, безпомощности и наши домогания
наставить нас на пути Божий, озаряются ярче и теплее своды церкви многими
свечами, зажигаемыми в знак человеческих упований на грядущего Спасителя и
озарения человеческих сердец надеждою, с крепкой верою в щедроты Божий
звучат земные прошения великой ектений:
"О свышнем мире и спасении душ наших... О мире всего мира и
благостояния святых Божиих церквей..." А там опять, опять этот слабый,
смиренный и все мирно разрешающий голос: "Яко подобает Тебе всякая слава,
честь и поклонение Отцу и Сыну и Святому Духу всегда, ныне и присно и вовеки
веков..."
Нет, это неправда -- то, что говорил я о готических соборах, об
органах: никогда не плакал я в этих соборах так, как в церковке Воздвиженья
в эти темные и глухие вечера, проводив отца с матерью и войдя истинно как в
отчую обитель под ее низкие своды, в ее тишину, тепло и сумрак, стоя и
утомляясь под ними в своей длинной шинельке и слушая скорбно-смиренное "Да
исправится молитва моя" или сладостно-медлительное "Свете Тихий -- святые