звестные
сорта, из коих некоторые навсегда становились мне ненавистны. Лопухин
определенно принадлежал к ненавистным. И все таки я был польщен, ответил
полным согласием на счет кружка, и тогда он предложил мне прийти нынче же
вечером в городской сад:
-- Ты, во-первых, должен поближе сойтись кое с кем из наших, -- сказал
он, -- а во-вторых, я познакомлю тебя с Налей Р. Она еще гимназистка, дочка
{108} очень чванных родителей, но уж прошла огонь и воду и медные трубы,
умна, как бес, весела, как француженка, и может выпить бутылку шампанского
без всякой посторонней помощи. А сама аршин ростом, и ножка -- как у феи ...
Понимаешь? -- сказал он, как всегда, глядя мне в глаза и думая или делая
вид, что думает о чем-то другом.
И вот, тотчас же после этого разговора, случилось со мной нечто
совершенно необыкновенное: впервые в жизни я вдруг почувствовал не только
влюбленность к той Нале, которую я вообразил себе со слов Лопухина, --
влюбленность уже совсем не похожую на то мимолетное, легкое, таинственное и
прекрасное, что коснулось меня когда-то при взгляде на Сашку, а потом при
встрече молодого Ростовцева с барышней на гуляньи в царский день, -- но уже
и нечто мужское, телесное. Как трепетно ждал я вечера! Вот оно, мерещилось
мне, -- наконец-то! Что наконец-то, что именно? Какая то роковая и как будто
уже давно вожделенная грань, через которую наконец и я должен переступить,
жуткий порог какого-то греховного рая...
И мне уже казалось, что все это будет или, по крайней мере, начнется
нынче же вечером. Я сходил к парикмахеру, который постриг меня "бобриком" и,
надушив, взодрал этот бобрик сально и пряно вонявшей круглой щеткой, я чуть
не час мылся, наряжался и чистился дома и, когда шел в сад, чувствовал, как
у меня леденеют руки и огнем пылают уши. В саду опять играла музыка, сыпал
прохладной пылью высокий, раскидистый фонтан и с какой-то женственной
роскошью пахло цветами в бодром и студеном воздухе багряного осеннего
заката, но народу было мало, отчего мне еще стыднее было ходить отдельно от
прочих, на виду у всех, в этом избранном "кружке дворян-гимназистов" и
поддерживать с ними какой-то особый дворянский разговор, -- как вдруг меня
словно ударило что-то: по аллее, {109} навстречу нам, быстро шла мелкими
шажками, с тросточкой в руках, маленькая женщина-девочка, очень ладно
сложенная и очень изящно и просто одетая. Когда она быстро подошла к нам и,
приветливо играя агатовыми глазами, свободно и крепко пожала нам руки своей
маленькой ручкой в узкой черной перчатке, быстро заговорила и засмеялась,
раза два мельком, но любопытно взглянув на меня, я впервые в жизни так живо
и чувственно ощутил все то особенное и ужасное, что есть в женских смеющихся
губах, в детском звуке женского голоса, в округлости женских плечей, в
тонкости женской талии, в том непередаваемом, что есть даже в женской
щиколке, что не мог вымолвить ни слова.
-- Образуйте его нам немножко. Наля, -- сказал Лопухин, спокойно и
развязно кивая на меня и так бесстыдно-многозначительно на что-то намекая,
что у меня холодной мелкой дрожью задрожало внутри и чуть не стукнули зубы
...
К счастью, Наля через несколько дней уехала в губернский город --
неожиданно умер ее дядя, наш вице-губернатор. К счастью, и из кружка ничего
не вышло. К тому же вскоре случилось у нас в семье огромное
сорта, из коих некоторые навсегда становились мне ненавистны. Лопухин
определенно принадлежал к ненавистным. И все таки я был польщен, ответил
полным согласием на счет кружка, и тогда он предложил мне прийти нынче же
вечером в городской сад:
-- Ты, во-первых, должен поближе сойтись кое с кем из наших, -- сказал
он, -- а во-вторых, я познакомлю тебя с Налей Р. Она еще гимназистка, дочка
{108} очень чванных родителей, но уж прошла огонь и воду и медные трубы,
умна, как бес, весела, как француженка, и может выпить бутылку шампанского
без всякой посторонней помощи. А сама аршин ростом, и ножка -- как у феи ...
Понимаешь? -- сказал он, как всегда, глядя мне в глаза и думая или делая
вид, что думает о чем-то другом.
И вот, тотчас же после этого разговора, случилось со мной нечто
совершенно необыкновенное: впервые в жизни я вдруг почувствовал не только
влюбленность к той Нале, которую я вообразил себе со слов Лопухина, --
влюбленность уже совсем не похожую на то мимолетное, легкое, таинственное и
прекрасное, что коснулось меня когда-то при взгляде на Сашку, а потом при
встрече молодого Ростовцева с барышней на гуляньи в царский день, -- но уже
и нечто мужское, телесное. Как трепетно ждал я вечера! Вот оно, мерещилось
мне, -- наконец-то! Что наконец-то, что именно? Какая то роковая и как будто
уже давно вожделенная грань, через которую наконец и я должен переступить,
жуткий порог какого-то греховного рая...
И мне уже казалось, что все это будет или, по крайней мере, начнется
нынче же вечером. Я сходил к парикмахеру, который постриг меня "бобриком" и,
надушив, взодрал этот бобрик сально и пряно вонявшей круглой щеткой, я чуть
не час мылся, наряжался и чистился дома и, когда шел в сад, чувствовал, как
у меня леденеют руки и огнем пылают уши. В саду опять играла музыка, сыпал
прохладной пылью высокий, раскидистый фонтан и с какой-то женственной
роскошью пахло цветами в бодром и студеном воздухе багряного осеннего
заката, но народу было мало, отчего мне еще стыднее было ходить отдельно от
прочих, на виду у всех, в этом избранном "кружке дворян-гимназистов" и
поддерживать с ними какой-то особый дворянский разговор, -- как вдруг меня
словно ударило что-то: по аллее, {109} навстречу нам, быстро шла мелкими
шажками, с тросточкой в руках, маленькая женщина-девочка, очень ладно
сложенная и очень изящно и просто одетая. Когда она быстро подошла к нам и,
приветливо играя агатовыми глазами, свободно и крепко пожала нам руки своей
маленькой ручкой в узкой черной перчатке, быстро заговорила и засмеялась,
раза два мельком, но любопытно взглянув на меня, я впервые в жизни так живо
и чувственно ощутил все то особенное и ужасное, что есть в женских смеющихся
губах, в детском звуке женского голоса, в округлости женских плечей, в
тонкости женской талии, в том непередаваемом, что есть даже в женской
щиколке, что не мог вымолвить ни слова.
-- Образуйте его нам немножко. Наля, -- сказал Лопухин, спокойно и
развязно кивая на меня и так бесстыдно-многозначительно на что-то намекая,
что у меня холодной мелкой дрожью задрожало внутри и чуть не стукнули зубы
...
К счастью, Наля через несколько дней уехала в губернский город --
неожиданно умер ее дядя, наш вице-губернатор. К счастью, и из кружка ничего
не вышло. К тому же вскоре случилось у нас в семье огромное