духами, меж тем как в конце аллеи, в сияющией цветными
шкаликами раковине, томно разливался вальсом, рычал и гремел во все свои
медные трубы и литавры военный оркестр. Ростовцев в этой аллее вдруг
остановился, лицом к лицу столкнувшись с хорошенькой барышней, шедшей
навстречу нам с подругами, и, покраснев, шутя щелкнул каблуками и отдал ей
честь, а она вся озарилась под своей затейливой шляпкой откровенно-радостной
улыбкой. Перед раковиной, на площадке, бил среди большого цветника, орошая
его прохладным водяным дымом, раскидистый фонтан, и мне навсегда запомнилась
его свежесть и прохладный, очаровательный запах обрызганных им цветов,
которые, как я узнал {92} потом, назывались просто "табак": запомнились
потому, что этот запах соединился у меня с чувством влюбленности, которой я
впервые в жизни был сладко болен несколько дней после того. Это благодаря
ей, этой уездной барышне, я до сих пор не могу без волненья слышать запах
"табака", а она и понятия не имела никогда обо мне и о том, что я всю жизнь
вспоминал от времени до времени и ее, и свежесть фонтана, и звуки военной
музыки, как только слышал этот запах...
"VII"
А вот и первые холода: скудные, свинцовые, спокойные дни поздней осени.
Город вставил в окна зимние рамы, топит печи, тепло оделся, запасается на
зиму всем, чем полагается, с удовольствием чувствуя уже зимний уют и тот
старый, наследственный быт, которым он живет столетия, -- повторяемость
времен года и обычаев.
-- Гуси летят, -- с удовольствием говорит Ростовцев, входя в дом в
теплой чуйке и теплом картузе и внося с собой зимний воздух. -- Сейчас целый
косяк видел... Купил у мужика два воза капусты, прими, Любовь Андреевна,
сейчас привезет. Загляденье капуста, качан к качану...
И на душе у меня делается хорошо и так грустно, грустно. Я оставляю
Вальтер Скотта, которого взял читать из гимназической библиотеки, и
задумываюсь, -- мне хочется понять и выразить что-то происходящее во мне. Я
мысленно вижу, осматриваю город. Там, при въезде в него, -- древний мужской
монастырь... все говорят, что в нем, в каждой келье, у каждого монаха,
всегда есть за образом и водочка и колбаса. Глебочку очень занимает, носят
ли монахи под рясами штаны, я же, думая о монастыре, вспоминаю то
болезненно-восторженное время, когда я постился, молился, хотел стать
святым, а кроме того почему-то томлюсь мыслью о его старине, о том, что
когда-то его не раз осаждали, брали приступом, жгли и грабили татары: я в
этом чувствую что-то прекрасное, что мне мучительно хочется понять и
выразить в стихах, в {93} поэтической выдумке...
Затем, если идти от монастыря назад, в город по Долгой улице, то влево
будут бедные и грязные улицы, спускающиеся к оврагам, к зловонному притоку
нашей реки, в котором мочат, гноят кожи: он мелкий, дно его все завалено их
черными пластами, а по берегам лежат целые горы чего-то бурого, остро и
пряно воняющего, и тянутся черные сквозные срубы, где эти кожи сушат и
выделывают, где в огромном количестве шумно работает, курит, сквернословит
какой-то страшный род людей, -- могучих, невероятно сальных и грубых... это
тоже очень старинные места, им лет триста, четыреста, и меня томит желание и
о них, об этих мерзких местах, сказать, выдумать что-то чудесное. .. Дальше,
за притоком, -- Черная Слобода, Аргамача, скалис
шкаликами раковине, томно разливался вальсом, рычал и гремел во все свои
медные трубы и литавры военный оркестр. Ростовцев в этой аллее вдруг
остановился, лицом к лицу столкнувшись с хорошенькой барышней, шедшей
навстречу нам с подругами, и, покраснев, шутя щелкнул каблуками и отдал ей
честь, а она вся озарилась под своей затейливой шляпкой откровенно-радостной
улыбкой. Перед раковиной, на площадке, бил среди большого цветника, орошая
его прохладным водяным дымом, раскидистый фонтан, и мне навсегда запомнилась
его свежесть и прохладный, очаровательный запах обрызганных им цветов,
которые, как я узнал {92} потом, назывались просто "табак": запомнились
потому, что этот запах соединился у меня с чувством влюбленности, которой я
впервые в жизни был сладко болен несколько дней после того. Это благодаря
ей, этой уездной барышне, я до сих пор не могу без волненья слышать запах
"табака", а она и понятия не имела никогда обо мне и о том, что я всю жизнь
вспоминал от времени до времени и ее, и свежесть фонтана, и звуки военной
музыки, как только слышал этот запах...
"VII"
А вот и первые холода: скудные, свинцовые, спокойные дни поздней осени.
Город вставил в окна зимние рамы, топит печи, тепло оделся, запасается на
зиму всем, чем полагается, с удовольствием чувствуя уже зимний уют и тот
старый, наследственный быт, которым он живет столетия, -- повторяемость
времен года и обычаев.
-- Гуси летят, -- с удовольствием говорит Ростовцев, входя в дом в
теплой чуйке и теплом картузе и внося с собой зимний воздух. -- Сейчас целый
косяк видел... Купил у мужика два воза капусты, прими, Любовь Андреевна,
сейчас привезет. Загляденье капуста, качан к качану...
И на душе у меня делается хорошо и так грустно, грустно. Я оставляю
Вальтер Скотта, которого взял читать из гимназической библиотеки, и
задумываюсь, -- мне хочется понять и выразить что-то происходящее во мне. Я
мысленно вижу, осматриваю город. Там, при въезде в него, -- древний мужской
монастырь... все говорят, что в нем, в каждой келье, у каждого монаха,
всегда есть за образом и водочка и колбаса. Глебочку очень занимает, носят
ли монахи под рясами штаны, я же, думая о монастыре, вспоминаю то
болезненно-восторженное время, когда я постился, молился, хотел стать
святым, а кроме того почему-то томлюсь мыслью о его старине, о том, что
когда-то его не раз осаждали, брали приступом, жгли и грабили татары: я в
этом чувствую что-то прекрасное, что мне мучительно хочется понять и
выразить в стихах, в {93} поэтической выдумке...
Затем, если идти от монастыря назад, в город по Долгой улице, то влево
будут бедные и грязные улицы, спускающиеся к оврагам, к зловонному притоку
нашей реки, в котором мочат, гноят кожи: он мелкий, дно его все завалено их
черными пластами, а по берегам лежат целые горы чего-то бурого, остро и
пряно воняющего, и тянутся черные сквозные срубы, где эти кожи сушат и
выделывают, где в огромном количестве шумно работает, курит, сквернословит
какой-то страшный род людей, -- могучих, невероятно сальных и грубых... это
тоже очень старинные места, им лет триста, четыреста, и меня томит желание и
о них, об этих мерзких местах, сказать, выдумать что-то чудесное. .. Дальше,
за притоком, -- Черная Слобода, Аргамача, скалис