м и крик несметной юной толпы, с каким то сугубым
возбужденьем вновь вторгшейся в них после летней' передышки, чинность и
торжественность первой молитвы перед ученьем в сборной зале, первый развод
"попарно и в ногу" по классам, -- ведет и, командуя, бойко марширует впереди
настоящий военный, отставной капитан, -- первая драка при захвате мест на
партах и наконец первое появление в классе учителя, его фрака с журавлиным
хвостом, его {88} сверкающих очков, как бы изумленных глаз, поднятой бороды
и портфеля под мышкой... Через несколько дней все это стало так привычно,
словно иной жизни и не было никогда. И побежали дни, недели, месяцы...
Учился я легко; хорошо только по тем предметам, которые более или менее
нравились, по остальным -- посредственно, отделываясь своей способностью
быстро все схватывать, кроме чего-нибудь уж очень ненавистного, вроде
аористов. Три четверти того, чему нас учили, было ровно ни на что нам не
нужно, не оставило в нас ни малейшего следа и преподавалось тупо, казенно.
Большинство наших учителей были люди серые, незначительные, среди них
выделялось несколько чудаков, над которыми, конечно, в классах всячески
потешались, и два-три настоящих сумасшедших. Один из них был замечателен: он
был страшно молчалив, страдал боязнью грязи жизни, людского дыхания,
прикосновения, ходил всегда по середине улицы, в гимназии, сняв перчатки,
тотчас вынимал носовой платок, чтобы только через него браться за дверную
ручку, за стул перед кафедрой; он был маленький, щуплый, с великолепными,
закинутыми назад каштановыми кудрями, с чудесным белым лбом, с удивительно
тонкими чертами бледного лица и недвижными, темными, куда-то в пустоту, в
пространство печально и тихо устремленными глазами...
Что еще сказать о моих школьных годах? За эти годы я из мальчика
превратился в подростка. Но как именно совершилось это превращение, опять
один Бог ведает. А внешне жизнь моя шла, конечно, очень однообразно и
буднично. Все то же хождение в классы, все то же грустное и неохотное ученье
по вечерам уроков на завтра, все та же неотступная мечта о будущих
каникулах, все тот же счет дней, оставшихся до святок, до летнего отпуска,
-- ах, если бы поскорей мелькали они!
"VI"
Вот сентябрь, вечер. Я брожу по городу, -- меня не смеют сажать учить
уроки и драть за уши, как Глебочку, который становится все озлобленней и
поэтому все ленивей и упрямее. В душе грусть о промелькнувшем лете, которое,
казалось, будет бесконечным и сулило осуществление тысячи самых чудесных
планов, грусть своей отчужденности от всех, кто идет, едет по улице, торгует
на базаре, стоит в рядах возле лавок... У всех свои дела, свои разговоры,
все живут своей привычной жизнью взрослых людей, -- не то, что одинокий и
грустный гимназист, еще не принимающий в ней никакого участия. Город ломится
от своего богатства и многолюдства: он и так богат, круглый год торгует с
Москвой, с Волгой, с Ригой, Ревелем, теперь же и того богаче -- с утра до
вечера везет в него деревня все свои урожаи, с утра до вечера идет по всему
городу ссыпка хлеба, базары и площади завалены целыми горами всяких плодов
земных. То и дело встречаешь мужиков, которые спешат по середине улицы с
громким говором довольных, отдыхающих людей, обделавших наконец все свои
городские дела, уже дернувших по шкалику и теперь, на ход
возбужденьем вновь вторгшейся в них после летней' передышки, чинность и
торжественность первой молитвы перед ученьем в сборной зале, первый развод
"попарно и в ногу" по классам, -- ведет и, командуя, бойко марширует впереди
настоящий военный, отставной капитан, -- первая драка при захвате мест на
партах и наконец первое появление в классе учителя, его фрака с журавлиным
хвостом, его {88} сверкающих очков, как бы изумленных глаз, поднятой бороды
и портфеля под мышкой... Через несколько дней все это стало так привычно,
словно иной жизни и не было никогда. И побежали дни, недели, месяцы...
Учился я легко; хорошо только по тем предметам, которые более или менее
нравились, по остальным -- посредственно, отделываясь своей способностью
быстро все схватывать, кроме чего-нибудь уж очень ненавистного, вроде
аористов. Три четверти того, чему нас учили, было ровно ни на что нам не
нужно, не оставило в нас ни малейшего следа и преподавалось тупо, казенно.
Большинство наших учителей были люди серые, незначительные, среди них
выделялось несколько чудаков, над которыми, конечно, в классах всячески
потешались, и два-три настоящих сумасшедших. Один из них был замечателен: он
был страшно молчалив, страдал боязнью грязи жизни, людского дыхания,
прикосновения, ходил всегда по середине улицы, в гимназии, сняв перчатки,
тотчас вынимал носовой платок, чтобы только через него браться за дверную
ручку, за стул перед кафедрой; он был маленький, щуплый, с великолепными,
закинутыми назад каштановыми кудрями, с чудесным белым лбом, с удивительно
тонкими чертами бледного лица и недвижными, темными, куда-то в пустоту, в
пространство печально и тихо устремленными глазами...
Что еще сказать о моих школьных годах? За эти годы я из мальчика
превратился в подростка. Но как именно совершилось это превращение, опять
один Бог ведает. А внешне жизнь моя шла, конечно, очень однообразно и
буднично. Все то же хождение в классы, все то же грустное и неохотное ученье
по вечерам уроков на завтра, все та же неотступная мечта о будущих
каникулах, все тот же счет дней, оставшихся до святок, до летнего отпуска,
-- ах, если бы поскорей мелькали они!
"VI"
Вот сентябрь, вечер. Я брожу по городу, -- меня не смеют сажать учить
уроки и драть за уши, как Глебочку, который становится все озлобленней и
поэтому все ленивей и упрямее. В душе грусть о промелькнувшем лете, которое,
казалось, будет бесконечным и сулило осуществление тысячи самых чудесных
планов, грусть своей отчужденности от всех, кто идет, едет по улице, торгует
на базаре, стоит в рядах возле лавок... У всех свои дела, свои разговоры,
все живут своей привычной жизнью взрослых людей, -- не то, что одинокий и
грустный гимназист, еще не принимающий в ней никакого участия. Город ломится
от своего богатства и многолюдства: он и так богат, круглый год торгует с
Москвой, с Волгой, с Ригой, Ревелем, теперь же и того богаче -- с утра до
вечера везет в него деревня все свои урожаи, с утра до вечера идет по всему
городу ссыпка хлеба, базары и площади завалены целыми горами всяких плодов
земных. То и дело встречаешь мужиков, которые спешат по середине улицы с
громким говором довольных, отдыхающих людей, обделавших наконец все свои
городские дела, уже дернувших по шкалику и теперь, на ход