слушал, прикрывая глаза. Потом я читал Никитина:
"Под большим шатром голубых небес, вижу, даль степей расстилается ..." Это
было широкое и восторженное описание великого простора, великих и
разнообразных богатств, сил и дел России. И когда я доходил до гордого и
радостного конца, до разрешенья этого описания: "Это ты, моя Русь державная,
моя родина православная!" -- Ростовцев сжимал челюсти и бледнел.
-- Да, вот это стихи! -- говорил он, открывая глаза, стараясь быть
спокойным, поднимаясь и уходя. -- Вот это надо покрепче учить! И ведь кто
писал-то? Наш брат мещанин, земляк наш!
Прочие "торговые люди" нашего города, и большие и малые, были,
повторяю, не Ростовцевы, чаще всего только на словах были хороши: не мало в
своем деле они просто разбойничали, "норовили содрать с живого и мертвого",
обмеривали и обвешивали, как последние жулики, лгали и облыжно клялись без
всякого стыда и совести, жили грязно и грубо, злословили друг на друга,
чванились друг над другом, дышали друг к другу недоброжелательством и
завистью походя, над дураками и дурочками, калеками и юродивыми, {86}
которых в городе шлялось весьма порядочно, потешались с ужасной
бессердечностью и низостью, на мужиков смотрели с величайшим и ничуть не
скрываемым презрением, "объегоривали" их с какой-то бесовской удалью,
ловкостью и веселостью. Да не очень святы были и другие сограждане
Ростовцева, -- всем известно, что такое был и есть русский чиновник, русский
начальник, русский обыватель, русский мужик, русский рабочий. Но ведь были
же у них и достоинства. А что до гордости Россией и всем русским, то ее было
еще раз говорю, даже в излишестве. И не один Ростовцев мог гордо побледнеть
тогда, повторяя восклицание Никитина: "Это ты, моя Русь державная!" -- или
говоря про Скобелева, про Черняева, про Царя-Освободителя, слушая в соборе
из громовых уст златовласого и златоризного диакона поминовение
"благочестивейшего, самодержавнейшего, великого Государя нашего Александра
Александровича" -- почти с ужасом прозревая вдруг, над каким действительно
необъятным царством всяческих стран, племен, народов, над какими несметными
богатствами земли и силами жизни, "мирного и благоденственного жития",
высится русская корона.
"V"
Начало моей гимназической жизни было столь ужасно, как я и ожидать не
мог. Первый городской вечер был таков, что мнилось: все кончено! Но, может,
еще ужаснее было то, что вслед за этим очень быстро покорился я судьбе, и
жизнь моя стала довольно обычной гимназической жизнью, если не считать моей
не совсем обычной впечатлительности. Утро, когда мы с Глебочкой в первый раз
пошли в гимназию, было солнечное, и уже этого одного было достаточно, чтобы
мы повеселели. Кроме того, как нарядны мы были! Все с иголочки, все прочно,
ловко, все радует: расчищенные сапожки, светло-серое сукно панталон, синие
мундирчики с серебряными пуговицами, синие блестящие картузики на чистых
стриженных головках, скрипящие и пахнущие кожей ранцы, в которых лежат
только вчера купленные учебники, пеналы, карандаши, тетради... А потом --
резкая и праздничная новизна гимназии: чистый каменный двор ее, сверкающие
на солнце стекла и медные ручки входных дверей, чистота, простор и звучность
выкрашенных за лето свежей краской коридоров, светлых классов, зал и
лестниц, звонкий га
"Под большим шатром голубых небес, вижу, даль степей расстилается ..." Это
было широкое и восторженное описание великого простора, великих и
разнообразных богатств, сил и дел России. И когда я доходил до гордого и
радостного конца, до разрешенья этого описания: "Это ты, моя Русь державная,
моя родина православная!" -- Ростовцев сжимал челюсти и бледнел.
-- Да, вот это стихи! -- говорил он, открывая глаза, стараясь быть
спокойным, поднимаясь и уходя. -- Вот это надо покрепче учить! И ведь кто
писал-то? Наш брат мещанин, земляк наш!
Прочие "торговые люди" нашего города, и большие и малые, были,
повторяю, не Ростовцевы, чаще всего только на словах были хороши: не мало в
своем деле они просто разбойничали, "норовили содрать с живого и мертвого",
обмеривали и обвешивали, как последние жулики, лгали и облыжно клялись без
всякого стыда и совести, жили грязно и грубо, злословили друг на друга,
чванились друг над другом, дышали друг к другу недоброжелательством и
завистью походя, над дураками и дурочками, калеками и юродивыми, {86}
которых в городе шлялось весьма порядочно, потешались с ужасной
бессердечностью и низостью, на мужиков смотрели с величайшим и ничуть не
скрываемым презрением, "объегоривали" их с какой-то бесовской удалью,
ловкостью и веселостью. Да не очень святы были и другие сограждане
Ростовцева, -- всем известно, что такое был и есть русский чиновник, русский
начальник, русский обыватель, русский мужик, русский рабочий. Но ведь были
же у них и достоинства. А что до гордости Россией и всем русским, то ее было
еще раз говорю, даже в излишестве. И не один Ростовцев мог гордо побледнеть
тогда, повторяя восклицание Никитина: "Это ты, моя Русь державная!" -- или
говоря про Скобелева, про Черняева, про Царя-Освободителя, слушая в соборе
из громовых уст златовласого и златоризного диакона поминовение
"благочестивейшего, самодержавнейшего, великого Государя нашего Александра
Александровича" -- почти с ужасом прозревая вдруг, над каким действительно
необъятным царством всяческих стран, племен, народов, над какими несметными
богатствами земли и силами жизни, "мирного и благоденственного жития",
высится русская корона.
"V"
Начало моей гимназической жизни было столь ужасно, как я и ожидать не
мог. Первый городской вечер был таков, что мнилось: все кончено! Но, может,
еще ужаснее было то, что вслед за этим очень быстро покорился я судьбе, и
жизнь моя стала довольно обычной гимназической жизнью, если не считать моей
не совсем обычной впечатлительности. Утро, когда мы с Глебочкой в первый раз
пошли в гимназию, было солнечное, и уже этого одного было достаточно, чтобы
мы повеселели. Кроме того, как нарядны мы были! Все с иголочки, все прочно,
ловко, все радует: расчищенные сапожки, светло-серое сукно панталон, синие
мундирчики с серебряными пуговицами, синие блестящие картузики на чистых
стриженных головках, скрипящие и пахнущие кожей ранцы, в которых лежат
только вчера купленные учебники, пеналы, карандаши, тетради... А потом --
резкая и праздничная новизна гимназии: чистый каменный двор ее, сверкающие
на солнце стекла и медные ручки входных дверей, чистота, простор и звучность
выкрашенных за лето свежей краской коридоров, светлых классов, зал и
лестниц, звонкий га