ми этой новой жизни брат Георгий, казавшийся мне совсем
необыкновенным существом: был он тогда удивительно красив своей юношеской
худобой и свежестью, чистотой высокого лба, лучистыми глазами, темным
румянцем на щеках и был он уже не кто-нибудь, а студент Императорского
Московского Университета, с золотой медалью кончивший ту самую гимназию, в
которую вот-вот должен был я поступить.
В начале августа меня повезли наконец -- на экзамены. Когда послышался
под крыльцом шум тарантаса, у матери, у няньки, у Баскакова изменились лица,
Оля заплакала, отец и братья переглянулись с неловкими улыбками. "Ну,
присядем", решительно сказал отец, и все несмело сели. "Ну, с Богом", через
мгновенье еще решительнее сказал он, и все сразу закрестились и встали. У
меня от страха ослабели ноги, и я закрестился так усердно и торопливо, что
мать со слезами кинулась целовать и крестить меня. Но я уже оправился --
пока она, плача, целовала и крестила меня, я уже думал: "А может, Бог даст,
я еще не выдержу..."
Увы, я выдержал. Три года готовили меня к этому знаменательному дню, а
меня только заставили помножить пятьдесят пять на тридцать, рассказать, кто
такие были Амаликитяне, попросили "четко и красиво" написать: "снег бел, но
не вкусен" да прочесть наизусть: "Румяной зарею покрылся восток..." Тут мне
даже кончить не дали: едва я дошел до пробужденья стад "на мягких лугах",
как меня остановили, -- верно, учителю (рыжему, в золотых очках, с широко
открытыми ноздрями) слишком хорошо было известно это пробужденье и он
поспешно сказал:
-- Ну, прекрасно, -- довольно, довольно, вижу, что знаешь...
{66} Да, брат был прав: в самом деле "ничего особенно страшного" не
оказалось. Все вышло гораздо проще, чем я ожидал, разрешилось с неожиданной
быстротой, легкостью, незначительностью. А меж тем ведь какую черту
перешагнул я!
Сказочная дорога в город, в котором я не был со времени моего первого
знаменитого путешествия, самый город, столь волшебный некогда, -- все было
теперь уже совсем не то, что прежде, ничем не очаровало меня. Гостиницу
возле Михаила Архангела я нашел довольно невзрачной, трехъэтажное здание
гимназии за высокой оградой, в глубине большого мощеного двора, я принял как
нечто уже знакомое, хотя никогда в жизни не входил я в такой огромный,
чистый и гулкий дом. Не удивительны, не очень страшны оказались и учителя во
фраках с золотыми пуговицами, то огненно-рыжие, то дегтярно-черные, но
одинаково крупные, и даже сам директор, похожий на гиену.
После экзамена нам с отцом тотчас же сказали, что я принят и что мне
дается отпуск до первого сентября. У отца точно гора с плеч свалилась, -- он
страшно соскучился сидеть в "учительской", где испытывали мои знания, -- у
меня еще более. Все вышло отлично: и выдержал, и целых три недели свободы
впереди! Казалось бы, ужаснуться должен был я, с рожденья до сей минуты
пользовавшийся полнейшей свободой и вдруг ставший рабски несвободным,
отпущенный на свободу только на три недели, а я почувствовал только одно:
слава Богу, целых три недели! -- точно этим трем неделям и конца не
предвиделось.
-- Ну-с, зайдем теперь поскорей к портному -- и обедать! -- весело
сказал отец, выходя из гимназии.
И мы зашли к какому-то маленькому коротконогому человечку, удивившему
меня быстротой речи с вопросительными и как буд
необыкновенным существом: был он тогда удивительно красив своей юношеской
худобой и свежестью, чистотой высокого лба, лучистыми глазами, темным
румянцем на щеках и был он уже не кто-нибудь, а студент Императорского
Московского Университета, с золотой медалью кончивший ту самую гимназию, в
которую вот-вот должен был я поступить.
В начале августа меня повезли наконец -- на экзамены. Когда послышался
под крыльцом шум тарантаса, у матери, у няньки, у Баскакова изменились лица,
Оля заплакала, отец и братья переглянулись с неловкими улыбками. "Ну,
присядем", решительно сказал отец, и все несмело сели. "Ну, с Богом", через
мгновенье еще решительнее сказал он, и все сразу закрестились и встали. У
меня от страха ослабели ноги, и я закрестился так усердно и торопливо, что
мать со слезами кинулась целовать и крестить меня. Но я уже оправился --
пока она, плача, целовала и крестила меня, я уже думал: "А может, Бог даст,
я еще не выдержу..."
Увы, я выдержал. Три года готовили меня к этому знаменательному дню, а
меня только заставили помножить пятьдесят пять на тридцать, рассказать, кто
такие были Амаликитяне, попросили "четко и красиво" написать: "снег бел, но
не вкусен" да прочесть наизусть: "Румяной зарею покрылся восток..." Тут мне
даже кончить не дали: едва я дошел до пробужденья стад "на мягких лугах",
как меня остановили, -- верно, учителю (рыжему, в золотых очках, с широко
открытыми ноздрями) слишком хорошо было известно это пробужденье и он
поспешно сказал:
-- Ну, прекрасно, -- довольно, довольно, вижу, что знаешь...
{66} Да, брат был прав: в самом деле "ничего особенно страшного" не
оказалось. Все вышло гораздо проще, чем я ожидал, разрешилось с неожиданной
быстротой, легкостью, незначительностью. А меж тем ведь какую черту
перешагнул я!
Сказочная дорога в город, в котором я не был со времени моего первого
знаменитого путешествия, самый город, столь волшебный некогда, -- все было
теперь уже совсем не то, что прежде, ничем не очаровало меня. Гостиницу
возле Михаила Архангела я нашел довольно невзрачной, трехъэтажное здание
гимназии за высокой оградой, в глубине большого мощеного двора, я принял как
нечто уже знакомое, хотя никогда в жизни не входил я в такой огромный,
чистый и гулкий дом. Не удивительны, не очень страшны оказались и учителя во
фраках с золотыми пуговицами, то огненно-рыжие, то дегтярно-черные, но
одинаково крупные, и даже сам директор, похожий на гиену.
После экзамена нам с отцом тотчас же сказали, что я принят и что мне
дается отпуск до первого сентября. У отца точно гора с плеч свалилась, -- он
страшно соскучился сидеть в "учительской", где испытывали мои знания, -- у
меня еще более. Все вышло отлично: и выдержал, и целых три недели свободы
впереди! Казалось бы, ужаснуться должен был я, с рожденья до сей минуты
пользовавшийся полнейшей свободой и вдруг ставший рабски несвободным,
отпущенный на свободу только на три недели, а я почувствовал только одно:
слава Богу, целых три недели! -- точно этим трем неделям и конца не
предвиделось.
-- Ну-с, зайдем теперь поскорей к портному -- и обедать! -- весело
сказал отец, выходя из гимназии.
И мы зашли к какому-то маленькому коротконогому человечку, удивившему
меня быстротой речи с вопросительными и как буд