ло мне так дорого
и близко во всем этом глухом и милом краю, кроме которого я еще ничего не
видал на свете, в этой тихой обители, где так мирно и одиноко цвело мое
никому в мире неведомое и никому ненужное младенчество, детство...
Потом мы взяли левее, пошли на Заказ, по межам среди необозримой черной
пашни, которую скородили. Это было все еще наше поле, и одну борону влек по
сухим комьям сухого чернозема гнедой стригун, когда-то, еще тонконогим
сосуном, у которого еще шелковисто кудрявилась репка хвоста, подаренный мне,
а теперь бессовестно, без спросу, без моего разрешения, уже пущенный в
работу. Дул жаркий ветерок, над пашней блестело августовское солнце, еще как
будто летнее, но уже какое-то бесцельное, а стригун, уже очень выросший,
высокий, -- хотя высокий еще как-то странно, по мальчишески, -- покорно шел
по пашне, таща веревочные постромки, и за ним виляла, прыгала решетка
бороны, разбивавшая землю косыми железными клевцами, и, неумело держа
веревочные вожжи в обеих руках, ковылял подросток в лаптях. И {70} я долго
смотрел на эту картину, опять чувствуя непонятную грусть...
Заказ был довольно большой полевой лес, принадлежавший полусумасшедшему
помещику, который одиноко и враждебно всему миру, точно в крепости, сидел в
своей усадьбе возле Рождества, охраняемой свирепыми овчарками, вечно судился
с рождественскими и новосельскими мужиками, никогда не сходился с ними в
ценах на работу, так что нередко случалось, что у него оставались целые
косяки хлебов некошеными или до глубокой осени гнили в поле, а потом гибли
под снегом тысячи копен. Так было и теперь. Мы шли к Заказу по некошеным
желтым овсам, перепутанным и истоптанным скотиной. Тут Джальма подняла еще
несколько перепелов; я опять бегал, поднимал их и мы опять шли дальше,
обходя Заказ по густому просяному полю, шелковисто блестевшему под солнцем
своими коричневыми склоненными к земле кистями, полными зерна, которые
особенно сухо и звонко, бисером шумели под нашими ногами. Отец расстегнул
ворот, раскраснелся, -- ужасная жара и ужасно пить хочется, пойдем в Заказ
на пруд, сказал он. И, перепрыгнув через канаву, которая отделяла поле от
лесной опушки, мы пошли по лесу, вошли в его августовское, светлое, легкое,
уже кое-где желтеющее, веселое и прелестное царство.
Птиц было уже мало, -- одни дрозды стаями, с веселым,
притворно-яростным взвизгиваньем и сытым квохтаньем, перелетали там и сям; в
лесу было пусто, просторно, лес был не частый, далеко видный насквозь,
солнечный. Мы шли то под старыми березами, то по широким полянам, на которых
вольно и свободно стояли могучие ветвистые дубы, уже далеко не такие темные,
как летом, с поредевшей и подсохшей листвой. Мы шли в их пестрой тени, дыша
их сухим ароматом, по скользкой, сухой траве и глядели вперед, где {71}
жарко сияли более открытые поляны, а за ними канареечно желтела и трепетала
небольшая чаща молодой кленовой поросли. Когда мы вошли на тропинку,
пролегавшую среди этой чащи к пруду, из подседа, из лапчатых орешников,
вдруг с треском вырвался почти из под ног у нас золотисто-рыжий вальдшнеп.
Отец был так поражен столь ранним гостем, что даже растерялся, -- выстрелил,
разумеется, мгновенно, но промахнулся. Подивившись, откуда мог взяться в
такую пору вальдшнеп, и подосадовав на промах, он подошел к пруду, положив
ружье, присел на ко
и близко во всем этом глухом и милом краю, кроме которого я еще ничего не
видал на свете, в этой тихой обители, где так мирно и одиноко цвело мое
никому в мире неведомое и никому ненужное младенчество, детство...
Потом мы взяли левее, пошли на Заказ, по межам среди необозримой черной
пашни, которую скородили. Это было все еще наше поле, и одну борону влек по
сухим комьям сухого чернозема гнедой стригун, когда-то, еще тонконогим
сосуном, у которого еще шелковисто кудрявилась репка хвоста, подаренный мне,
а теперь бессовестно, без спросу, без моего разрешения, уже пущенный в
работу. Дул жаркий ветерок, над пашней блестело августовское солнце, еще как
будто летнее, но уже какое-то бесцельное, а стригун, уже очень выросший,
высокий, -- хотя высокий еще как-то странно, по мальчишески, -- покорно шел
по пашне, таща веревочные постромки, и за ним виляла, прыгала решетка
бороны, разбивавшая землю косыми железными клевцами, и, неумело держа
веревочные вожжи в обеих руках, ковылял подросток в лаптях. И {70} я долго
смотрел на эту картину, опять чувствуя непонятную грусть...
Заказ был довольно большой полевой лес, принадлежавший полусумасшедшему
помещику, который одиноко и враждебно всему миру, точно в крепости, сидел в
своей усадьбе возле Рождества, охраняемой свирепыми овчарками, вечно судился
с рождественскими и новосельскими мужиками, никогда не сходился с ними в
ценах на работу, так что нередко случалось, что у него оставались целые
косяки хлебов некошеными или до глубокой осени гнили в поле, а потом гибли
под снегом тысячи копен. Так было и теперь. Мы шли к Заказу по некошеным
желтым овсам, перепутанным и истоптанным скотиной. Тут Джальма подняла еще
несколько перепелов; я опять бегал, поднимал их и мы опять шли дальше,
обходя Заказ по густому просяному полю, шелковисто блестевшему под солнцем
своими коричневыми склоненными к земле кистями, полными зерна, которые
особенно сухо и звонко, бисером шумели под нашими ногами. Отец расстегнул
ворот, раскраснелся, -- ужасная жара и ужасно пить хочется, пойдем в Заказ
на пруд, сказал он. И, перепрыгнув через канаву, которая отделяла поле от
лесной опушки, мы пошли по лесу, вошли в его августовское, светлое, легкое,
уже кое-где желтеющее, веселое и прелестное царство.
Птиц было уже мало, -- одни дрозды стаями, с веселым,
притворно-яростным взвизгиваньем и сытым квохтаньем, перелетали там и сям; в
лесу было пусто, просторно, лес был не частый, далеко видный насквозь,
солнечный. Мы шли то под старыми березами, то по широким полянам, на которых
вольно и свободно стояли могучие ветвистые дубы, уже далеко не такие темные,
как летом, с поредевшей и подсохшей листвой. Мы шли в их пестрой тени, дыша
их сухим ароматом, по скользкой, сухой траве и глядели вперед, где {71}
жарко сияли более открытые поляны, а за ними канареечно желтела и трепетала
небольшая чаща молодой кленовой поросли. Когда мы вошли на тропинку,
пролегавшую среди этой чащи к пруду, из подседа, из лапчатых орешников,
вдруг с треском вырвался почти из под ног у нас золотисто-рыжий вальдшнеп.
Отец был так поражен столь ранним гостем, что даже растерялся, -- выстрелил,
разумеется, мгновенно, но промахнулся. Подивившись, откуда мог взяться в
такую пору вальдшнеп, и подосадовав на промах, он подошел к пруду, положив
ружье, присел на ко