я какие-то темно-свинцовые доски под черными валами и валиками, мерно
поднимая и опуская какие-то решетки, лист за листом откладывая большие
бумажные листы, с исподу еще белые, а сверху уже покрытые как бы зернью
черной блестящей икры, и от всех этих машин, рокот и шум которых сливался
порой с перекрикивающимися голосами печатников и наборщиков, веяло пахучим
ветром, {249} крепкой и приятной вонью свежей краски, бумаги, свинца,
керосина и масел -- всем тем, что тотчас же стало для меня (и уже навсегда)
таким особенным.
-- Редакция? -- сердито крикнул кто-то мне из этого ветра, шума и
рокота. -- Тут типография! Эй, проводи в редакцию!
И под ноги мне кинулся откуда-то грязный, с круглой, густо заросшей
свинцовым ежом головой мальчишка:
-- Сюда пожалуйте!
И я, волнуясь, поспешил за ним назад в сени и через минуту уже сидел в
большой приемной редактора, который оказался очень хорошенькой и маленькой
молодой женщиной, а потом в столовой, совсем по домашнему, за кофеем. Меня
то и дело угощали и все расспрашивали, сказали несколько лестных слов о моих
стихах, напечатанных в столичных ежемесячниках, звали сотрудничать в
"Голосе"... Я краснел, благодарил и неловко улыбался, сдерживая почти
восторженное удовольствие от такого неожиданно-чудесного знакомства,
несколько дрожащими руками брал какие-то печенья, быстро и сладко таявшие во
рту... Кончилось все это тем, что хозяйка вдруг приостановилась, услышав за
дверью оживленные голоса, засмеялась и сказала:
-- А вот и мои заспавшиеся красавицы! Я сейчас познакомлю вас с двумя
очаровательными созданиями, моей кузиной Ликой и ее подругой Сашенькой
Оболенской ...
И тотчас же вслед за тем в столовую вошли две девушки в
цветисто-расшитых русских нарядах с разноцветными бусами и лентами, с
широкими рукавами, до локтя открывавшими их молодые круглые руки...
"XVIII"
Удивительна была быстрота и безвольность, лунатичность, с которой я
отдался всему тому, что так случайно свалилось на меня, началось с такой
счастливой беззаботностью, легкостью, а потом принесло столько мук,
горестей, отняло столько душевных и телесных сил!
Почему мой выбор пал на Лику? Оболенская была не хуже ее.
Но Лика, войдя, взглянула на меня дружелюбней и внимательней,
заговорила проще и живей, чем Оболенская... И в кого, вообще, так быстро
влюбился я? Конечно, во все; в то молодое, женское, в чем я вдруг очутился;
в туфельку хозяйки и в расшитые наряды этих девушек со всеми их лентами,
бусами, круглыми руками и удлиненно-округлыми коленями; во все эти
просторные, невысокие провинциальные комнаты с окнами в солнечный сад; даже
в то наконец, что нянька привела с гулянья в столовую раскрасневшегося и
немного запотевшего мальчика, серьезно и внимательно заглядевшегося на меня
во все свои синие глаза, пока мать целовала его и расстегивала ему
курточку...
Тут, кстати, тотчас же стали убирать со стола и накрывать его к
завтраку, а хозяйке вдруг пришла в голову мысль, что уходить мне от завтрака
совсем не след, как не след и вообще скоро уезжать из Орла, а Лика отняла у
меня картуз, села за пианино и заиграла "Собачий вальс ..." Словом, я ушел
из редакции только в три часа, совершенно изумленный, как быстро все это
прошло: я тогда еще не знал, что эта быстрот
поднимая и опуская какие-то решетки, лист за листом откладывая большие
бумажные листы, с исподу еще белые, а сверху уже покрытые как бы зернью
черной блестящей икры, и от всех этих машин, рокот и шум которых сливался
порой с перекрикивающимися голосами печатников и наборщиков, веяло пахучим
ветром, {249} крепкой и приятной вонью свежей краски, бумаги, свинца,
керосина и масел -- всем тем, что тотчас же стало для меня (и уже навсегда)
таким особенным.
-- Редакция? -- сердито крикнул кто-то мне из этого ветра, шума и
рокота. -- Тут типография! Эй, проводи в редакцию!
И под ноги мне кинулся откуда-то грязный, с круглой, густо заросшей
свинцовым ежом головой мальчишка:
-- Сюда пожалуйте!
И я, волнуясь, поспешил за ним назад в сени и через минуту уже сидел в
большой приемной редактора, который оказался очень хорошенькой и маленькой
молодой женщиной, а потом в столовой, совсем по домашнему, за кофеем. Меня
то и дело угощали и все расспрашивали, сказали несколько лестных слов о моих
стихах, напечатанных в столичных ежемесячниках, звали сотрудничать в
"Голосе"... Я краснел, благодарил и неловко улыбался, сдерживая почти
восторженное удовольствие от такого неожиданно-чудесного знакомства,
несколько дрожащими руками брал какие-то печенья, быстро и сладко таявшие во
рту... Кончилось все это тем, что хозяйка вдруг приостановилась, услышав за
дверью оживленные голоса, засмеялась и сказала:
-- А вот и мои заспавшиеся красавицы! Я сейчас познакомлю вас с двумя
очаровательными созданиями, моей кузиной Ликой и ее подругой Сашенькой
Оболенской ...
И тотчас же вслед за тем в столовую вошли две девушки в
цветисто-расшитых русских нарядах с разноцветными бусами и лентами, с
широкими рукавами, до локтя открывавшими их молодые круглые руки...
"XVIII"
Удивительна была быстрота и безвольность, лунатичность, с которой я
отдался всему тому, что так случайно свалилось на меня, началось с такой
счастливой беззаботностью, легкостью, а потом принесло столько мук,
горестей, отняло столько душевных и телесных сил!
Почему мой выбор пал на Лику? Оболенская была не хуже ее.
Но Лика, войдя, взглянула на меня дружелюбней и внимательней,
заговорила проще и живей, чем Оболенская... И в кого, вообще, так быстро
влюбился я? Конечно, во все; в то молодое, женское, в чем я вдруг очутился;
в туфельку хозяйки и в расшитые наряды этих девушек со всеми их лентами,
бусами, круглыми руками и удлиненно-округлыми коленями; во все эти
просторные, невысокие провинциальные комнаты с окнами в солнечный сад; даже
в то наконец, что нянька привела с гулянья в столовую раскрасневшегося и
немного запотевшего мальчика, серьезно и внимательно заглядевшегося на меня
во все свои синие глаза, пока мать целовала его и расстегивала ему
курточку...
Тут, кстати, тотчас же стали убирать со стола и накрывать его к
завтраку, а хозяйке вдруг пришла в голову мысль, что уходить мне от завтрака
совсем не след, как не след и вообще скоро уезжать из Орла, а Лика отняла у
меня картуз, села за пианино и заиграла "Собачий вальс ..." Словом, я ушел
из редакции только в три часа, совершенно изумленный, как быстро все это
прошло: я тогда еще не знал, что эта быстрот