а, исчезновение времени есть
первый признак начала так называемой влюбленности, начала всегда
бессмысленно-веселого, похожего на эфирное опьянение...
"XIX"
Так началась для меня еще одна любовь, которой суждено было стать в
моей жизни большим событием. И начало это ознаменовалось случаем вдвойне
удивительным.
Я покидал Орел как нечто уже дорогое, близкое, со всей грустью и
нежностью первой любовной разлуки и с горячими надеждами на скорое новое
свидание. Нужно же было быть тому, что как раз в этот день экстренно
проходил через Орел некий траурный поезд чрезвычайной важности! Он проходил
ровно в два часа, всего за час до моего поезда, и потому мой новый друг,
хозяйка "Голоса", которой необходимо было присутствовать при встрече его,
предложила подвести меня на вокзал и тем самым дать мне возможность видеть
редкое зрелище. И вот, все так же неожиданно, как все время в Орле, я
очутился в большой, но очень избранной толпе, ожидавшей, перед рядами
парадно выстроенных на платформе солдат, прибытия того величавого и жуткого,
что где-то там уже шло, близилось, -- среди всяких знатных представителей
города и губернии, фраков, шитых мундиров, треуголок, жирных военных эполет
и целого синклита блистающих риз и митр.
Всякий попадающий в подобное торжественное-напряженное общество тотчас
заражается некоторым оцепенением, так что, постояв на платформе с полчаса, я
очнулся лишь в тот внезапный миг, когда вдруг, с шумом и грохотом как бы
обрушился на нас и на весь вокзал огромный паровоз с траурными флагами, а
потом замелькало перед глазами что-то великолепное, темно-синее, с большими
чистыми стеклами и {252} шелковыми занавесками, с золотыми орлами гербов...
Тут вся толпа встречающих подалась назад, а из среднего вагона тотчас вслед
затем мягко и точно остановившегося поезда быстро появился и шагнул на
красное сукно, заранее разостланное на платформе, молодой, ярко-русый гигант
гусар в красном доломане, с прямыми и резкими чертами лица, с тонкими,
энергично и как бы несколько презрительно изогнутыми ноздрями, с чуть-чуть
выдвинутым подбородком, совершенно поразивший меня своей нечеловеческой
высотой, длиной тонких ног, зоркостью царственных глаз, больше же всего
гордо и легко откинутой назад головой в коротких и точно гофрированных
ярко-русых волосах и крепко и красиво вьющейся рыжей острой бородкой ...
Мог ли я думать в тот жаркий весенний день, как и где увижу я его еще
один раз!
"XX"
Целая жизнь прошла с тех пор.
Россия, Орел, весна... И вот, Франция, юг, средиземные зимние дни.
Мы с ним уже давно в чужой стране. В эту зиму он мой близкий сосед,
тяжело больной. Однажды поутру, развернув местный французский листок, я
вдруг опускаю его: конец. Я долго и напряженно следил за ним по газетам и
все смотрел с своей горы на тот дальний горбатый мыс, где все время
чувствовалось его присутствие. Теперь этому присутствию конец.
Утро светло и холодно. Я выхожу из дому в уступчатый сад, на усыпанную
гравием площадку под пальмами, откуда видна целая страна долин, моря и гор,
сияющая солнцем и синевой воздуха. Огромная лесистая низменность, все
повышаясь своими волнами, холмами и впадинами, идет от моря к тем предгорьям
Альп, где я. Подо мной, вправо от меня, на крутом каменистом отроге,
громоздится в
первый признак начала так называемой влюбленности, начала всегда
бессмысленно-веселого, похожего на эфирное опьянение...
"XIX"
Так началась для меня еще одна любовь, которой суждено было стать в
моей жизни большим событием. И начало это ознаменовалось случаем вдвойне
удивительным.
Я покидал Орел как нечто уже дорогое, близкое, со всей грустью и
нежностью первой любовной разлуки и с горячими надеждами на скорое новое
свидание. Нужно же было быть тому, что как раз в этот день экстренно
проходил через Орел некий траурный поезд чрезвычайной важности! Он проходил
ровно в два часа, всего за час до моего поезда, и потому мой новый друг,
хозяйка "Голоса", которой необходимо было присутствовать при встрече его,
предложила подвести меня на вокзал и тем самым дать мне возможность видеть
редкое зрелище. И вот, все так же неожиданно, как все время в Орле, я
очутился в большой, но очень избранной толпе, ожидавшей, перед рядами
парадно выстроенных на платформе солдат, прибытия того величавого и жуткого,
что где-то там уже шло, близилось, -- среди всяких знатных представителей
города и губернии, фраков, шитых мундиров, треуголок, жирных военных эполет
и целого синклита блистающих риз и митр.
Всякий попадающий в подобное торжественное-напряженное общество тотчас
заражается некоторым оцепенением, так что, постояв на платформе с полчаса, я
очнулся лишь в тот внезапный миг, когда вдруг, с шумом и грохотом как бы
обрушился на нас и на весь вокзал огромный паровоз с траурными флагами, а
потом замелькало перед глазами что-то великолепное, темно-синее, с большими
чистыми стеклами и {252} шелковыми занавесками, с золотыми орлами гербов...
Тут вся толпа встречающих подалась назад, а из среднего вагона тотчас вслед
затем мягко и точно остановившегося поезда быстро появился и шагнул на
красное сукно, заранее разостланное на платформе, молодой, ярко-русый гигант
гусар в красном доломане, с прямыми и резкими чертами лица, с тонкими,
энергично и как бы несколько презрительно изогнутыми ноздрями, с чуть-чуть
выдвинутым подбородком, совершенно поразивший меня своей нечеловеческой
высотой, длиной тонких ног, зоркостью царственных глаз, больше же всего
гордо и легко откинутой назад головой в коротких и точно гофрированных
ярко-русых волосах и крепко и красиво вьющейся рыжей острой бородкой ...
Мог ли я думать в тот жаркий весенний день, как и где увижу я его еще
один раз!
"XX"
Целая жизнь прошла с тех пор.
Россия, Орел, весна... И вот, Франция, юг, средиземные зимние дни.
Мы с ним уже давно в чужой стране. В эту зиму он мой близкий сосед,
тяжело больной. Однажды поутру, развернув местный французский листок, я
вдруг опускаю его: конец. Я долго и напряженно следил за ним по газетам и
все смотрел с своей горы на тот дальний горбатый мыс, где все время
чувствовалось его присутствие. Теперь этому присутствию конец.
Утро светло и холодно. Я выхожу из дому в уступчатый сад, на усыпанную
гравием площадку под пальмами, откуда видна целая страна долин, моря и гор,
сияющая солнцем и синевой воздуха. Огромная лесистая низменность, все
повышаясь своими волнами, холмами и впадинами, идет от моря к тем предгорьям
Альп, где я. Подо мной, вправо от меня, на крутом каменистом отроге,
громоздится в