свою историю. Она была из богатой и
родовитой семьи, но росла в страстных свободолюбивых и народнических мечтах,
рано вышла замуж, чтобы начать "рука об руку с любимым человеком" жить
только для народа, в борьбе за народ ... "Любимый человек", став, благодаря
ей, человеком богатым, скоро остыл ко всем своим прежним стремлениям, меж
тем, как для нее эти стремления были столь святы, дороги, с самых ранних лет
мучили ее, счастливую, такой болью за свое собственное счастье среди всех
народных несчастий и таким стыдом даже за красоту свою, что она однажды
пыталась себя изуродовать, сжечь серной кислотой себе руки, которыми все
чересчур восхищались... С братом она встретилась на юге, -- он тогда
скрывался, жил под чужим именем ... Поняв свою любовь к нему, она в отчаяньи
кинулась в море, спасена была только случайно, рыбаками ...
Я, покорно переодеваясь, слушал все это с большим удивлением, ужасно
волнуясь и отводя глаза. Мне почему-то было неловко, неприятно за брата, во
мне росла враждебность к его героине, -- уж слишком все это было романтично.
Однако, я был удивлен еще более, едва переступил порог комнаты в том богатом
отеле, где жила она. Как быстро встала она мне навстречу, как нежно и
родственно обняла меня, как ласково и чудно улыбнулась, как хорошо, легко
заговорила! Во всей милой простоте ее обращенья была тонкость породы,
воспитанья, прекрасного сердца, застенчивая, женственная и вместе с тем
какая-то удивительно свободная прелесть, в движениях мягкость и точность, в
грудном, слегка певучем и гармонически-изысканном звуке голоса, равно как в
чистоте и {243} ясности серых, несколько грустно улыбающихся глаз с черными
ресницами, -- необъяснимое очарование...
И все таки это неожиданное знакомство, это внезапное открытие, что у
брата есть своя собственная жизнь, от нас ото всех сокровенная, есть
привязанность не к нам одним, очень ранило меня. Я опять почувствовал себя
одиноким со всей своей молодостью среди всего того весеннего, что окружало
меня, испытал какую-то горечь, разочарование. Но вместе с тем я как будто
сказал себе: "Ну, что ж, тем лучше для меня, я теперь уже совсем свободен в
той чудесной стране, которая только что открылась мне..." Страна же эта
грезилась мне необозримыми весенними просторами всей той южной Руси, которая
все больше и больше пленяла мое воображение и древностью своей и
современностью. В современности был великий и богатый край, красота его нив
и степей, хуторов и сел, Днепра и Киева, народа сильного и нежного, в каждой
мелочи быта своего красивого и опрятного, -- наследника славянства
подлинного, дунайского, карпатского. А там, в древности, была колыбель его,
были Святополки и Игори, печенеги и половцы, -- меня даже одни эти слова
очаровывали, -- потом века казацких битв с турками и ляхами, Пороги и
Хортица, плавни и гирла херсонские... "Слово о Полку Игореве" сводило меня с
ума:
"Хощу бо, рече, копiе преломити конець поля Половецкаго с вами,
Русици... Не буря соколы занесе чрез поля широкая; галици стады бежать к
Дону великому... Комони ржуть за Сулою; звенить слава в Кыеве; трубы трубят
в Новеградe; стоять стязи в Путивле... Тогда вступи Игорь князь в злат
стремень и поеха по чистому полю. Солнце ему тьмою путь заступаше; нощь
стонущи ему грозою птичь убуди... Див кличеть вреху древа, велить послуша
родовитой семьи, но росла в страстных свободолюбивых и народнических мечтах,
рано вышла замуж, чтобы начать "рука об руку с любимым человеком" жить
только для народа, в борьбе за народ ... "Любимый человек", став, благодаря
ей, человеком богатым, скоро остыл ко всем своим прежним стремлениям, меж
тем, как для нее эти стремления были столь святы, дороги, с самых ранних лет
мучили ее, счастливую, такой болью за свое собственное счастье среди всех
народных несчастий и таким стыдом даже за красоту свою, что она однажды
пыталась себя изуродовать, сжечь серной кислотой себе руки, которыми все
чересчур восхищались... С братом она встретилась на юге, -- он тогда
скрывался, жил под чужим именем ... Поняв свою любовь к нему, она в отчаяньи
кинулась в море, спасена была только случайно, рыбаками ...
Я, покорно переодеваясь, слушал все это с большим удивлением, ужасно
волнуясь и отводя глаза. Мне почему-то было неловко, неприятно за брата, во
мне росла враждебность к его героине, -- уж слишком все это было романтично.
Однако, я был удивлен еще более, едва переступил порог комнаты в том богатом
отеле, где жила она. Как быстро встала она мне навстречу, как нежно и
родственно обняла меня, как ласково и чудно улыбнулась, как хорошо, легко
заговорила! Во всей милой простоте ее обращенья была тонкость породы,
воспитанья, прекрасного сердца, застенчивая, женственная и вместе с тем
какая-то удивительно свободная прелесть, в движениях мягкость и точность, в
грудном, слегка певучем и гармонически-изысканном звуке голоса, равно как в
чистоте и {243} ясности серых, несколько грустно улыбающихся глаз с черными
ресницами, -- необъяснимое очарование...
И все таки это неожиданное знакомство, это внезапное открытие, что у
брата есть своя собственная жизнь, от нас ото всех сокровенная, есть
привязанность не к нам одним, очень ранило меня. Я опять почувствовал себя
одиноким со всей своей молодостью среди всего того весеннего, что окружало
меня, испытал какую-то горечь, разочарование. Но вместе с тем я как будто
сказал себе: "Ну, что ж, тем лучше для меня, я теперь уже совсем свободен в
той чудесной стране, которая только что открылась мне..." Страна же эта
грезилась мне необозримыми весенними просторами всей той южной Руси, которая
все больше и больше пленяла мое воображение и древностью своей и
современностью. В современности был великий и богатый край, красота его нив
и степей, хуторов и сел, Днепра и Киева, народа сильного и нежного, в каждой
мелочи быта своего красивого и опрятного, -- наследника славянства
подлинного, дунайского, карпатского. А там, в древности, была колыбель его,
были Святополки и Игори, печенеги и половцы, -- меня даже одни эти слова
очаровывали, -- потом века казацких битв с турками и ляхами, Пороги и
Хортица, плавни и гирла херсонские... "Слово о Полку Игореве" сводило меня с
ума:
"Хощу бо, рече, копiе преломити конець поля Половецкаго с вами,
Русици... Не буря соколы занесе чрез поля широкая; галици стады бежать к
Дону великому... Комони ржуть за Сулою; звенить слава в Кыеве; трубы трубят
в Новеградe; стоять стязи в Путивле... Тогда вступи Игорь князь в злат
стремень и поеха по чистому полю. Солнце ему тьмою путь заступаше; нощь
стонущи ему грозою птичь убуди... Див кличеть вреху древа, велить послуша