округ остатков своей древней крепости с первобытно-грубой
сарацинской башней одно из самых старых гнезд Прованса, то есть тоже нечто
весьма грубое, серое, каменное, уступчатое, воедино слитое, сверху
чешуйчатое, как бы ржавое, коряво-черепичное. На горизонте впереди -- высоко
поднимающаяся к светло-туманному небу белесая туманность далекого моря. А
тот горбатый мыс -- левей, тонет в утреннем морском блеске, зыбко окружающем
его ... Я долго смотрю туда. Поднимающийся мистраль прилетает дорой в сад,
волнует жесткую и длинную листву пальм, сухо, знойно-холодно, точно в {254}
могильных венках, шелестит и шуршит в ней... Ехать ли туда? Это
непостижимо-странно -- встретиться всего два раза в жизни и оба раза в
сообществе смерти. Да и все непостижимо. Неужели это солнце, что так
ослепительно блещет сейчас и погружает вон те солнечно-мглистые горы в
равнодушно-счастливые сны о всех временах и народах, некогда виденных ими,
ужели это то же самое солнце, что светило нам с ним некогда?
"XXI"
Весь день мистраль, острый шелест пальм, тревожный зимний блеск.
К вечеру как будто стихает.
В четыре часа я уже на мысу, иду дальше.
Дорога долго поднимается среди сплошных южных садов, по длинному
проспекту. Наконец вот и оно, это большое старинное поместье и этот белый
большой дом в глубине обширного и просторного сада, за раскрытыми настежь
воротами, в конце длинной аллеи старых сумрачных пальм. Предвечернее солнце,
весь свет и блеск западного неба -- за домом.
Это первое, что жутко, -- эти так широко и свободно для всякого
раскрытые смертью ворота и множество автомобилей, стоящих возле них.
Аллея пуста, все уже в доме. Быстро иду к нему. Под ногами шуршит
гравий.
Пусто и возле крыльца. Сюда?
Но я произношу это слово только потому, что вдруг теряюсь: внезапно
вижу на крыльце то, чего не видел уже целых десять лет и что поражает меня
как чудодейственно воскресшая вдруг передо мной вся моя прежняя жизнь:
светлоглазого русского офицера в гимнастерке, в погонах...
Высокие стеклянные двери крыльца тоже настежь открыты. За дверями --
полутемный вестибюль и такие же другие двери, а дальше полусвет большого
французского салона, что-то странное и красивое: гранатом сквозящие на
солнце, скрытом за ними, спущенные на высоких и полукруглых окнах шелковые
шторы и необычно зажженная в такой еще ранний час, {256} палевым жемчугом
сияющая под потолком люстра.
В вестибюле молчаливая и тесная толпа. С какой-то особой покорностью
пробираюсь ко вторым дверям, затем поднимаю глаза -- и тотчас же вижу
лежащий в непомерно длинном гробу, в желтом дубовом саркофаге, большой
желто-серый лик, большой романовский лоб, всю эту старческую мертвую голову,
уже седую, а не русую, но все еще властную и гордую: поседевшая бородка
слегка выдвинута, ноздри вырезаны тонко и как бы чуть презрительно ...
Затем вижу и чувствую подробности. Да, странный полусвет, спущенные,
красно просвечивающие предвечерним солнцем шторы, жемчужно сияющая люстра,
тонкие и бледные, чуть дрожащие огни высоких церковных свечников. И тут
народ, но только по стенам, а чуть не вся середина салона занята им. У стены
налево стоймя стоит прислоненная к мраморному камину с завешенным зеркалом,
высится и блистает желтым лакированным дубом гробовая крышка нео
сарацинской башней одно из самых старых гнезд Прованса, то есть тоже нечто
весьма грубое, серое, каменное, уступчатое, воедино слитое, сверху
чешуйчатое, как бы ржавое, коряво-черепичное. На горизонте впереди -- высоко
поднимающаяся к светло-туманному небу белесая туманность далекого моря. А
тот горбатый мыс -- левей, тонет в утреннем морском блеске, зыбко окружающем
его ... Я долго смотрю туда. Поднимающийся мистраль прилетает дорой в сад,
волнует жесткую и длинную листву пальм, сухо, знойно-холодно, точно в {254}
могильных венках, шелестит и шуршит в ней... Ехать ли туда? Это
непостижимо-странно -- встретиться всего два раза в жизни и оба раза в
сообществе смерти. Да и все непостижимо. Неужели это солнце, что так
ослепительно блещет сейчас и погружает вон те солнечно-мглистые горы в
равнодушно-счастливые сны о всех временах и народах, некогда виденных ими,
ужели это то же самое солнце, что светило нам с ним некогда?
"XXI"
Весь день мистраль, острый шелест пальм, тревожный зимний блеск.
К вечеру как будто стихает.
В четыре часа я уже на мысу, иду дальше.
Дорога долго поднимается среди сплошных южных садов, по длинному
проспекту. Наконец вот и оно, это большое старинное поместье и этот белый
большой дом в глубине обширного и просторного сада, за раскрытыми настежь
воротами, в конце длинной аллеи старых сумрачных пальм. Предвечернее солнце,
весь свет и блеск западного неба -- за домом.
Это первое, что жутко, -- эти так широко и свободно для всякого
раскрытые смертью ворота и множество автомобилей, стоящих возле них.
Аллея пуста, все уже в доме. Быстро иду к нему. Под ногами шуршит
гравий.
Пусто и возле крыльца. Сюда?
Но я произношу это слово только потому, что вдруг теряюсь: внезапно
вижу на крыльце то, чего не видел уже целых десять лет и что поражает меня
как чудодейственно воскресшая вдруг передо мной вся моя прежняя жизнь:
светлоглазого русского офицера в гимнастерке, в погонах...
Высокие стеклянные двери крыльца тоже настежь открыты. За дверями --
полутемный вестибюль и такие же другие двери, а дальше полусвет большого
французского салона, что-то странное и красивое: гранатом сквозящие на
солнце, скрытом за ними, спущенные на высоких и полукруглых окнах шелковые
шторы и необычно зажженная в такой еще ранний час, {256} палевым жемчугом
сияющая под потолком люстра.
В вестибюле молчаливая и тесная толпа. С какой-то особой покорностью
пробираюсь ко вторым дверям, затем поднимаю глаза -- и тотчас же вижу
лежащий в непомерно длинном гробу, в желтом дубовом саркофаге, большой
желто-серый лик, большой романовский лоб, всю эту старческую мертвую голову,
уже седую, а не русую, но все еще властную и гордую: поседевшая бородка
слегка выдвинута, ноздри вырезаны тонко и как бы чуть презрительно ...
Затем вижу и чувствую подробности. Да, странный полусвет, спущенные,
красно просвечивающие предвечерним солнцем шторы, жемчужно сияющая люстра,
тонкие и бледные, чуть дрожащие огни высоких церковных свечников. И тут
народ, но только по стенам, а чуть не вся середина салона занята им. У стены
налево стоймя стоит прислоненная к мраморному камину с завешенным зеркалом,
высится и блистает желтым лакированным дубом гробовая крышка нео