бычной
формы, -- в боках расширенная. В глубине угла, за гробовым возглавием, робко
и нежно, как в детской спальне, теплится на столике перед древним серебряным
образом лампадка.
Чуть не все остальное занято гробом-саркофагом. Он тоже странно
расширен в боках, необыкновенно долог и глубок, блещет своей новизной,
полировкой, ладностью -- и страшен тем, что в нем заключен еще другой,
цинковый гроб, который внутри обит белым рытым бархатом. Вокруг застыл в
своих напряженно-щегольских воинских позах его последний почетный караул,
офицерская и казачья стража: шашки наголо, к правому плечу, на согнутой
левой руке -- фуражки, глаза с резко подчеркнутым выражением
беспрекословности и готовности устремлены на него. Сам же он, вытянутый во
весь свой необыкновенный рост и до половины покрытый трехцветным знаменем,
лежит еще {257} неподвижнее. Голова его, прежде столь яркая и нарядная,
теперь старчески проста и простонародна. Поседевшие волосы мягки и слабы,
лоб далеко обнажен. Голова эта кажется теперь велика, -- так детски худы и
узки стали его плечи. Он лежит в старой, совсем простой рыже-серой черкеске,
лишенной всяких украшений, -- только георгиевский крест на груди, -- с
широкими, но не в меру короткими рукавами, так что выше кисти, -- длинной и
плоской, -- открыты его большие желтоватые руки, неловко и тяжело положенные
одна на другую, тоже старческие, но еще могучие, поражающие своей
деревянностью и тем, что одна из них с грозной крепостью, как меч, зажала в
кулаке древний афонский кипарисовый крест, почерневший от времени... Я
подхожу и становлюсь возле самого гробового изножия, у пальмовых ветвей и
венков, прислоненных к нему.
Тотчас же вслед за тем начинается служба. Из внутренних покоев выходят
близкие, облачается в ризу священник, в руках у нас тепло и ласково
зажигаются огни восковых свечей... Как все это уже привычно мне теперь --
это негромкое, стройное пение, мерное кадильное звяканье, скорбно-покорные,
горестно-умиленные возгласы и моления, уже миллионы раз звучавшие на земле!
Только имена меняются в этих молениях, и для каждого имени настает в некий
срок свой черед!
-- Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков...
-- Миром Господу помолимся ...
-- О приснопамятном рабе Божием... Я все еще думаю о том, кто когда-то
в жаркий солнечный день, был на вокзале в Орле. Но лишь на миг мелькает
передо мной это яркое видение. Горестно и несмело звучат моления о
"Благоверном Государе, Великом Князе", новопреставленном в сонме всех
"чающих Христова утешения" и ждущем теперь "покоя, {258} тишины, блаженные
памяти", уповающем "неосужденным предстати у страшного престола Господа
Славы ..."
Мертвый лик, уже обращенный к чему-то нам недоступному, все еще
выразителен, но уже покоен и тих. Выпуклые веки закрыты, бесцветные губы
сжаты, пепельно белеют под усами... Я вижу слегка вздувшиеся вены на его
старчески крупных висках, -- завтра они уже почернеют, думаю я... Я думаю о
его протекшей жизни, такой большой и сложной, думаю и о своей собственной
...
-- Еще молимся о упокоении души усопшого раба Твоего... и о еже
проститися ему всякому согрешению, вольному же и невольному...
-- Милости Божия, Царства Небесного и оставления грехов его у Христа,
бессмертного Царя и Бога нашего, проси
формы, -- в боках расширенная. В глубине угла, за гробовым возглавием, робко
и нежно, как в детской спальне, теплится на столике перед древним серебряным
образом лампадка.
Чуть не все остальное занято гробом-саркофагом. Он тоже странно
расширен в боках, необыкновенно долог и глубок, блещет своей новизной,
полировкой, ладностью -- и страшен тем, что в нем заключен еще другой,
цинковый гроб, который внутри обит белым рытым бархатом. Вокруг застыл в
своих напряженно-щегольских воинских позах его последний почетный караул,
офицерская и казачья стража: шашки наголо, к правому плечу, на согнутой
левой руке -- фуражки, глаза с резко подчеркнутым выражением
беспрекословности и готовности устремлены на него. Сам же он, вытянутый во
весь свой необыкновенный рост и до половины покрытый трехцветным знаменем,
лежит еще {257} неподвижнее. Голова его, прежде столь яркая и нарядная,
теперь старчески проста и простонародна. Поседевшие волосы мягки и слабы,
лоб далеко обнажен. Голова эта кажется теперь велика, -- так детски худы и
узки стали его плечи. Он лежит в старой, совсем простой рыже-серой черкеске,
лишенной всяких украшений, -- только георгиевский крест на груди, -- с
широкими, но не в меру короткими рукавами, так что выше кисти, -- длинной и
плоской, -- открыты его большие желтоватые руки, неловко и тяжело положенные
одна на другую, тоже старческие, но еще могучие, поражающие своей
деревянностью и тем, что одна из них с грозной крепостью, как меч, зажала в
кулаке древний афонский кипарисовый крест, почерневший от времени... Я
подхожу и становлюсь возле самого гробового изножия, у пальмовых ветвей и
венков, прислоненных к нему.
Тотчас же вслед за тем начинается служба. Из внутренних покоев выходят
близкие, облачается в ризу священник, в руках у нас тепло и ласково
зажигаются огни восковых свечей... Как все это уже привычно мне теперь --
это негромкое, стройное пение, мерное кадильное звяканье, скорбно-покорные,
горестно-умиленные возгласы и моления, уже миллионы раз звучавшие на земле!
Только имена меняются в этих молениях, и для каждого имени настает в некий
срок свой черед!
-- Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков...
-- Миром Господу помолимся ...
-- О приснопамятном рабе Божием... Я все еще думаю о том, кто когда-то
в жаркий солнечный день, был на вокзале в Орле. Но лишь на миг мелькает
передо мной это яркое видение. Горестно и несмело звучат моления о
"Благоверном Государе, Великом Князе", новопреставленном в сонме всех
"чающих Христова утешения" и ждущем теперь "покоя, {258} тишины, блаженные
памяти", уповающем "неосужденным предстати у страшного престола Господа
Славы ..."
Мертвый лик, уже обращенный к чему-то нам недоступному, все еще
выразителен, но уже покоен и тих. Выпуклые веки закрыты, бесцветные губы
сжаты, пепельно белеют под усами... Я вижу слегка вздувшиеся вены на его
старчески крупных висках, -- завтра они уже почернеют, думаю я... Я думаю о
его протекшей жизни, такой большой и сложной, думаю и о своей собственной
...
-- Еще молимся о упокоении души усопшого раба Твоего... и о еже
проститися ему всякому согрешению, вольному же и невольному...
-- Милости Божия, Царства Небесного и оставления грехов его у Христа,
бессмертного Царя и Бога нашего, проси