ти
{244} земли незнаеме, Влезе и Поморiю, и Посулiю, и Сурожу ..."
"Кричать телегы полунощи, рци лебеди распущени, Игорь вои к Дону
ведеть... Орли клектом на кости звери зовуть, лисици брешуть на чреленые
щиты... О русьская земле! уже за шеломянем еси ..."
"Другого дни велми рано кровавыя зори свете поведають; чреныя тучя с
моря идуть: в них трепещут синiя молнiи, быти грому великому, идти дождю
стрелами..."
И потом:
"Что ми шумить, что ми звенить далече рано пред зорями?"
"Святеслав мутен сон виде: в Кыеве на горах си ночь с вечера одевахуть
мя, рече, чорною паполомою, на кровати тисов. Черепахуть ми синее вино с
трудом смешено ..."
"Прысну море полунощи ... Игореви Князю Бог путь кажет из земли
Половецкой на землю Русьскую, к отню злату столу. Погасоша вечеру зори:
Игорь спить, Игорь бдить, Игорь мыслiю поля мерить от Великого Дона до
Малого Донца..."
И вскоре я опять пустился в странствия. Был на тех самых берегах Донца,
где когда-то кинулся из плена Князь "горностаем в тростник, белым гоголем на
воду"; потом был на Днепре, как раз там, где "пробил он каменныя горы сквозь
землю Половецкую", плыл мимо белых весенних сел, среди необозримо синеющих
приднепровских низин, вверх, к Киеву -- и как рассказать, что пело тогда во
мне вместе с этой весной и песней об Игоре? "Солнце светится на небеси,
Игорь Князь в Русьской земли! Девици поють на Дунай. Вьются голоси через
море до Кыева ..."
А от Киева ехал я на Курск, на Путивль. "Седлай, брате, свои борзыи
комони, а мои ти готови, {245} оседлани у Курська напереди ..." Только много
лет спустя проснулось во мне чувство Костромы, Суздаля, Углича, Ростова
Великого: в те дни я жил в ином очаровании. И что нужды, что был "Курськ"
только скучнейшим губернским городом, а пыльный Путивль был, верно, и того
скучней! Разве не та же глушь, пыль была и тогда, когда на ранней степной
заре, на земляной стене, убитой кольями, слышен был "Ярославнин глас"?
"Ярославна рано плачет Путивлю городу: полечю, рече, зегзицею, омочю
бебрян рукав в Каяле реце, утру Князю кровавыя раны его ..."
"XVII"
Этим путем я уже возвращался домой. Теперь я даже спешил туда: кочевая
страсть моя была до поры до времени несколько насыщена, мне хотелось отдыха
и работы, и лето, ожидавшее меня в Батурине, представлялось мне
восхитительным -- так богат я был самыми лучшими надеждами, планами и
доверием к судьбе. Но, как известно, нет ничего опаснее излишнего доверия к
ней...
Короче сказать, по пути я заехал в Орел.
Тут я почувствовал свои странствия почти конченными: еще несколько
часов -- и я в Батурине. Оставалось только взглянуть на самый Орел -- город
Лескова и Тургенева -- да узнать наконец, что же такое редакция и
типография.
Бодрость я чувствовал необыкновенную. Но почернел, похудел, как цыган,
побывавший на пяти ярмарках: столько ходил пешком, столько плыл по Днепру и
все на палубе, в радостной жаре солнца, блеска воды, раскаленной пароходной
трубы, над которой весь день дрожало и плавилось что-то тончайшее,
стеклянное, в духоте и густом тепле, людском, машинном и кухонном. Надо было
поэтому хоть несколько вознаградить себя. И вот, выйдя в Орле, я велел везти
себя в лучшую гостиницу... Были пыльно-сиреневые сумерки, везде вечерние
огни, за рекой, в городском саду, д
{244} земли незнаеме, Влезе и Поморiю, и Посулiю, и Сурожу ..."
"Кричать телегы полунощи, рци лебеди распущени, Игорь вои к Дону
ведеть... Орли клектом на кости звери зовуть, лисици брешуть на чреленые
щиты... О русьская земле! уже за шеломянем еси ..."
"Другого дни велми рано кровавыя зори свете поведають; чреныя тучя с
моря идуть: в них трепещут синiя молнiи, быти грому великому, идти дождю
стрелами..."
И потом:
"Что ми шумить, что ми звенить далече рано пред зорями?"
"Святеслав мутен сон виде: в Кыеве на горах си ночь с вечера одевахуть
мя, рече, чорною паполомою, на кровати тисов. Черепахуть ми синее вино с
трудом смешено ..."
"Прысну море полунощи ... Игореви Князю Бог путь кажет из земли
Половецкой на землю Русьскую, к отню злату столу. Погасоша вечеру зори:
Игорь спить, Игорь бдить, Игорь мыслiю поля мерить от Великого Дона до
Малого Донца..."
И вскоре я опять пустился в странствия. Был на тех самых берегах Донца,
где когда-то кинулся из плена Князь "горностаем в тростник, белым гоголем на
воду"; потом был на Днепре, как раз там, где "пробил он каменныя горы сквозь
землю Половецкую", плыл мимо белых весенних сел, среди необозримо синеющих
приднепровских низин, вверх, к Киеву -- и как рассказать, что пело тогда во
мне вместе с этой весной и песней об Игоре? "Солнце светится на небеси,
Игорь Князь в Русьской земли! Девици поють на Дунай. Вьются голоси через
море до Кыева ..."
А от Киева ехал я на Курск, на Путивль. "Седлай, брате, свои борзыи
комони, а мои ти готови, {245} оседлани у Курська напереди ..." Только много
лет спустя проснулось во мне чувство Костромы, Суздаля, Углича, Ростова
Великого: в те дни я жил в ином очаровании. И что нужды, что был "Курськ"
только скучнейшим губернским городом, а пыльный Путивль был, верно, и того
скучней! Разве не та же глушь, пыль была и тогда, когда на ранней степной
заре, на земляной стене, убитой кольями, слышен был "Ярославнин глас"?
"Ярославна рано плачет Путивлю городу: полечю, рече, зегзицею, омочю
бебрян рукав в Каяле реце, утру Князю кровавыя раны его ..."
"XVII"
Этим путем я уже возвращался домой. Теперь я даже спешил туда: кочевая
страсть моя была до поры до времени несколько насыщена, мне хотелось отдыха
и работы, и лето, ожидавшее меня в Батурине, представлялось мне
восхитительным -- так богат я был самыми лучшими надеждами, планами и
доверием к судьбе. Но, как известно, нет ничего опаснее излишнего доверия к
ней...
Короче сказать, по пути я заехал в Орел.
Тут я почувствовал свои странствия почти конченными: еще несколько
часов -- и я в Батурине. Оставалось только взглянуть на самый Орел -- город
Лескова и Тургенева -- да узнать наконец, что же такое редакция и
типография.
Бодрость я чувствовал необыкновенную. Но почернел, похудел, как цыган,
побывавший на пяти ярмарках: столько ходил пешком, столько плыл по Днепру и
все на палубе, в радостной жаре солнца, блеска воды, раскаленной пароходной
трубы, над которой весь день дрожало и плавилось что-то тончайшее,
стеклянное, в духоте и густом тепле, людском, машинном и кухонном. Надо было
поэтому хоть несколько вознаградить себя. И вот, выйдя в Орле, я велел везти
себя в лучшую гостиницу... Были пыльно-сиреневые сумерки, везде вечерние
огни, за рекой, в городском саду, д