уховая музыка... Известны те
неопределенные, сладко волнующие чувства, что испытываешь вечером в
незнакомом большом городе, в полном одиночестве. С этими чувствами я и
обедал в {247} пустой зале той старой и почтенной губернской гостиницы, в
которую привезли меня, и сидел потом на железном балкончике своего номера,
над уличным фонарем, горевшим под деревом, сквозившая зелень которого,
благодаря ему, казалась металлической. Внизу взад и вперед шли с говором,
смехом и огоньками папирос гуляющие, напротив, в больших домах, были открыты
окна, а за ними видны освещенные комнаты, люди, сидящие за чайным столом или
что-то делающие, -- чья-то чужая, манящая жизнь, на которую глядишь в такие
часы с особенно обостренной наблюдательностью ... Впоследствии, без конца
скитаясь по свету, много пережил я подобных часов одинокого спокойствия и
наблюдения и многим из них обязан весьма горькой мудростью. Но совсем не до
мудрости было мне в ту теплую ночь в Орле с этой полковой музыкой, порой
доносившейся ко мне из за реки то своей певучей томностью, то
печально-восторженным грохотом ...
Я совсем отвык спать по-человечески, -- мне даже странной показалась в
ту ночь большая, покойная и чистая кровать, темнота, тишина и простор моего
номера. Я и проснулся по дорожному -- чуть стало светать. Этим и объясняется
то, что пришел я в редакцию "Голоса" совсем в неурочный час.
Утро было жаркое. Главная улица, белая, голая, была еще пуста. Чтобы
как-нибудь приблизить тот срок, когда можно было, не слишком нарушая
приличия, явиться в редакцию, я пошел сперва вниз по этой улице, перешел
какой-то мост, вышел на другую, большую, торговую, со всякими старыми
складами и амбарами, скобяными, железными, москательными и колониальными
лавками и вообще всем тем грузным обилием благосостояния, от которого
ломились тогда русские города. В лад с этим обилием и густым утренним
солнцем, густо и важно-благостно звонили к обедне в {248} тяжкой и высокой
церкви возле Орлика. Под этот гудящий звон, -- он гудел даже во мне во всем,
-- я перешел еще один мост, поднялся на гору к присутственным местам, к
домам николаевских и александровских времен, перед которыми вдоль длинной
светлой площади вправо и влево тянулся бульвар, широкая аллея еще
по-утреннему свежих, прозрачно-тенистых лип. Я знал улицу, где была редакция
"Голоса", спросил, далеко ли она, у встречного:
-- Вон там, в двух шагах, -- сказал он мне, и я вдруг почувствовал
сердцебиение: сейчас буду в редакции!
Простота этой редакции была однако истинно провинциальная. За площадью
шли сплошные сады, тихие тенистые улицы, совсем утонувшие в них и заросшие
густой травой. В такой же улице, в большом саду, стоял и тот длинный серый
дом, где помещалась редакция. Я подошел, увидал полуоткрытую прямо на улицу
дверь, дернул за ручку звонка... Он задребезжал где-то вдали, но не произвел
никакого действия: дом казался необитаемым, как впрочем и все вокруг:
тишина, сады, милое светлое утро губернского степного города ... Я опять
позвонил, подождал еще и наконец решил войти. Длинные сени вели куда-то
вглубь. Я пошел туда и увидал большой, низкий и необыкновенно грязный зал,
весь загроможденный какими-то машинами, затоптанный и усеянный рваными
сальными бумагами. Машины были все в движении, мерно рокотали, взад и вперед
ката
неопределенные, сладко волнующие чувства, что испытываешь вечером в
незнакомом большом городе, в полном одиночестве. С этими чувствами я и
обедал в {247} пустой зале той старой и почтенной губернской гостиницы, в
которую привезли меня, и сидел потом на железном балкончике своего номера,
над уличным фонарем, горевшим под деревом, сквозившая зелень которого,
благодаря ему, казалась металлической. Внизу взад и вперед шли с говором,
смехом и огоньками папирос гуляющие, напротив, в больших домах, были открыты
окна, а за ними видны освещенные комнаты, люди, сидящие за чайным столом или
что-то делающие, -- чья-то чужая, манящая жизнь, на которую глядишь в такие
часы с особенно обостренной наблюдательностью ... Впоследствии, без конца
скитаясь по свету, много пережил я подобных часов одинокого спокойствия и
наблюдения и многим из них обязан весьма горькой мудростью. Но совсем не до
мудрости было мне в ту теплую ночь в Орле с этой полковой музыкой, порой
доносившейся ко мне из за реки то своей певучей томностью, то
печально-восторженным грохотом ...
Я совсем отвык спать по-человечески, -- мне даже странной показалась в
ту ночь большая, покойная и чистая кровать, темнота, тишина и простор моего
номера. Я и проснулся по дорожному -- чуть стало светать. Этим и объясняется
то, что пришел я в редакцию "Голоса" совсем в неурочный час.
Утро было жаркое. Главная улица, белая, голая, была еще пуста. Чтобы
как-нибудь приблизить тот срок, когда можно было, не слишком нарушая
приличия, явиться в редакцию, я пошел сперва вниз по этой улице, перешел
какой-то мост, вышел на другую, большую, торговую, со всякими старыми
складами и амбарами, скобяными, железными, москательными и колониальными
лавками и вообще всем тем грузным обилием благосостояния, от которого
ломились тогда русские города. В лад с этим обилием и густым утренним
солнцем, густо и важно-благостно звонили к обедне в {248} тяжкой и высокой
церкви возле Орлика. Под этот гудящий звон, -- он гудел даже во мне во всем,
-- я перешел еще один мост, поднялся на гору к присутственным местам, к
домам николаевских и александровских времен, перед которыми вдоль длинной
светлой площади вправо и влево тянулся бульвар, широкая аллея еще
по-утреннему свежих, прозрачно-тенистых лип. Я знал улицу, где была редакция
"Голоса", спросил, далеко ли она, у встречного:
-- Вон там, в двух шагах, -- сказал он мне, и я вдруг почувствовал
сердцебиение: сейчас буду в редакции!
Простота этой редакции была однако истинно провинциальная. За площадью
шли сплошные сады, тихие тенистые улицы, совсем утонувшие в них и заросшие
густой травой. В такой же улице, в большом саду, стоял и тот длинный серый
дом, где помещалась редакция. Я подошел, увидал полуоткрытую прямо на улицу
дверь, дернул за ручку звонка... Он задребезжал где-то вдали, но не произвел
никакого действия: дом казался необитаемым, как впрочем и все вокруг:
тишина, сады, милое светлое утро губернского степного города ... Я опять
позвонил, подождал еще и наконец решил войти. Длинные сени вели куда-то
вглубь. Я пошел туда и увидал большой, низкий и необыкновенно грязный зал,
весь загроможденный какими-то машинами, затоптанный и усеянный рваными
сальными бумагами. Машины были все в движении, мерно рокотали, взад и вперед
ката