шоссе без конца,
голые, серые долины впереди, голые серые ковриги близких и дальних вершин,
одна за другой уходящие и куда-то томительно зовущие своими {240} сиреневыми
и пепельными грудами, знойным и таинственным сном своим... Посреди каких-то
огромных кремнистых долин я сидел, отдыхал. Чабан татарченок с высоким
крюком в руке стоял вдали, возле серой отары овец, похожей на густо
насыпанные голыши. Он что-то жевал. Я пошел к нему, увидал, что он ест
брынзу и хлеб, вынул двугривенный. Он, жуя, не сводя с меня глаз, замотал
головой, протянул весь мешок, через плечо висевший на нем. Я взял, -- он
нежно и радостно оскалился, блеснул всем своим черноглазым лицом, уши,
торчавшие под его круглой шапочкой, двинулись назад... А по белому шоссе
мимо нас катилась коляска тройкой, с топотом копыт и звоном колокольчиков:
на козлах -- татарин ямщик, в коляске -- чернобровый старик в полотняном
картузе, а рядом с ним, вся закутанная, вся восковая, желтая, с темными и
страшными глазами, девушка... Верно, не раз я видал, много лет спустя, ее
мраморный крест на горе над Ялтой, среди множества прочих крестов, под
кипарисами и розами, в легком и свежем морском ветерке светлого южного дня
...
У Байдарских ворот я ночевал на крыльце почтовой станции. Смотритель не
пустил меня в комнаты, узнав, что лошадей я не буду брать. За воротами, в
бесконечной темной пропасти, всю ночь шумело море -- довременно, дремотно, с
непонятным, угрожающим величием. Я выходил иногда под ворота: край земли и
кромешная тьма, крепко дует пахучим туманом и холодом волн шум то стихает,
то растет, поднимается, как шум дикого бора ... Бездна и ночь, что-то слепое
и беспокойное, как-то утробно и тяжко живущее, враждебное и бессмысленное...
"XVI"
Откуда-нибудь возвращаясь, всегда думаешь, что в твое отсутствие
что-нибудь случилось, получено какое-нибудь особенное письмо, известие. Чаще
всего оказывается, что ничего не случилось, ничего не получено. Не так,
однако, было со мной в этот раз. Брат встретил меня с большим смущеньем:
во-первых, отец запродал Батурине, прислал нам денег, написал необыкновенно
грустно, покаянно... Я на мгновение вспыхнул от радости, -- опять, значит,
есть возможность куда-нибудь поехать, -- но тотчас же это чувство сменилось
болью: значит, совсем конец всей нашей прежней жизни! -- и горькой жалостью
к отцу, к матери, к Оле: мы тут веселы, беспечны, у нас весна, люди, город,
а они там в глуши, в одиночестве, в думах только о нас, а вот теперь и о
своей близкой бесприютности ... Я никогда не мог спокойно видеть отца в
грусти, не мог слушать его оправданий в том, что он "пустил нас по миру": я
в такие минуты всегда готов был кинуться руки его целовать даже как бы с
горячей благодарностью именно за это самое. Теперь же, после Севастополя,
едва удержался от слез... К счастью, оказалось, что он запродал только
землю, без усадьбы.
А вторая новость была еще неожиданней. Брат совсем потерялся, сообщая
ее: "Прости, что я скрывал это, я не хотел и теперь не хочу, чтоб об этом
знали наши ... Дело в том, что я женат... Не церковно, конечно, -- она даже
продолжает, ради ребенка, жить вместе с мужем, -- но ты понимаешь меня ...
Теперь она в Харькове, завтра уезжает... Переодевайся и {242} пойдем сейчас
к ней, она тебя знает и заранее любит.. ."
И он поспешно рассказал мне
голые, серые долины впереди, голые серые ковриги близких и дальних вершин,
одна за другой уходящие и куда-то томительно зовущие своими {240} сиреневыми
и пепельными грудами, знойным и таинственным сном своим... Посреди каких-то
огромных кремнистых долин я сидел, отдыхал. Чабан татарченок с высоким
крюком в руке стоял вдали, возле серой отары овец, похожей на густо
насыпанные голыши. Он что-то жевал. Я пошел к нему, увидал, что он ест
брынзу и хлеб, вынул двугривенный. Он, жуя, не сводя с меня глаз, замотал
головой, протянул весь мешок, через плечо висевший на нем. Я взял, -- он
нежно и радостно оскалился, блеснул всем своим черноглазым лицом, уши,
торчавшие под его круглой шапочкой, двинулись назад... А по белому шоссе
мимо нас катилась коляска тройкой, с топотом копыт и звоном колокольчиков:
на козлах -- татарин ямщик, в коляске -- чернобровый старик в полотняном
картузе, а рядом с ним, вся закутанная, вся восковая, желтая, с темными и
страшными глазами, девушка... Верно, не раз я видал, много лет спустя, ее
мраморный крест на горе над Ялтой, среди множества прочих крестов, под
кипарисами и розами, в легком и свежем морском ветерке светлого южного дня
...
У Байдарских ворот я ночевал на крыльце почтовой станции. Смотритель не
пустил меня в комнаты, узнав, что лошадей я не буду брать. За воротами, в
бесконечной темной пропасти, всю ночь шумело море -- довременно, дремотно, с
непонятным, угрожающим величием. Я выходил иногда под ворота: край земли и
кромешная тьма, крепко дует пахучим туманом и холодом волн шум то стихает,
то растет, поднимается, как шум дикого бора ... Бездна и ночь, что-то слепое
и беспокойное, как-то утробно и тяжко живущее, враждебное и бессмысленное...
"XVI"
Откуда-нибудь возвращаясь, всегда думаешь, что в твое отсутствие
что-нибудь случилось, получено какое-нибудь особенное письмо, известие. Чаще
всего оказывается, что ничего не случилось, ничего не получено. Не так,
однако, было со мной в этот раз. Брат встретил меня с большим смущеньем:
во-первых, отец запродал Батурине, прислал нам денег, написал необыкновенно
грустно, покаянно... Я на мгновение вспыхнул от радости, -- опять, значит,
есть возможность куда-нибудь поехать, -- но тотчас же это чувство сменилось
болью: значит, совсем конец всей нашей прежней жизни! -- и горькой жалостью
к отцу, к матери, к Оле: мы тут веселы, беспечны, у нас весна, люди, город,
а они там в глуши, в одиночестве, в думах только о нас, а вот теперь и о
своей близкой бесприютности ... Я никогда не мог спокойно видеть отца в
грусти, не мог слушать его оправданий в том, что он "пустил нас по миру": я
в такие минуты всегда готов был кинуться руки его целовать даже как бы с
горячей благодарностью именно за это самое. Теперь же, после Севастополя,
едва удержался от слез... К счастью, оказалось, что он запродал только
землю, без усадьбы.
А вторая новость была еще неожиданней. Брат совсем потерялся, сообщая
ее: "Прости, что я скрывал это, я не хотел и теперь не хочу, чтоб об этом
знали наши ... Дело в том, что я женат... Не церковно, конечно, -- она даже
продолжает, ради ребенка, жить вместе с мужем, -- но ты понимаешь меня ...
Теперь она в Харькове, завтра уезжает... Переодевайся и {242} пойдем сейчас
к ней, она тебя знает и заранее любит.. ."
И он поспешно рассказал мне