ына.
Итак, отказать ему не считалось приличным.
Вместо почтенной столовой Платона Богдановича мы отправились сначала
под Новинское, в балаган Прейса (я потом встретил с восторгом эту семью
акробатов в Женеве и Лондоне), там была небольшая девочка, которой мы
восхищались и которую назвали Миньоной.
Посмотрев Миньону и решившись еще раз прийти ее посмотреть вечером, мы
отправились обедать к "Яру". У меня был золотой, и у Огарева около того же.
Мы тогда еще были совершенные новички и потому, долго обдумывая, заказали
ouka au champagne 137, бутылку рейнвейна и какой-то крошечной дичи, в силу
чего мы встали из-за обеда, ужасно дорогого, совершенно голодные и
отправились опять смотреть Миньону. .
Отец мой, прощаясь со мной, сказал мне, что ему кажется, будто бы от
меня пахнет вином.
- Это, верно, оттого, - сказал я, - что суп был с мадерой.
- Au madere,- это зять Платона Богдановича, верно, так завел; cela sent
les casernes de-la garde 138.
С тех пор и до моей ссылки, если моему отцу казалось, что я выпил вина,
что у меня лицо красно, он непременно говорил мне:
- Ты, верно, ел сегодня суп с мадерой? Итак, я скорым шагом к С,
(167)
Разумеется, Огарев и К были на месте. К с помятым лицом
был недоволен некоторыми распоряжениями и строго их критиковал. Огарев
гомеопатически вышибал клин клином, допивая какие-то остатки не только после
праздника, но и после фуражировки Петра Федоровича, который уже с пением,
присвистом и дробью играл на кухне у Сатина,
В роще Марьиной гулянье
В самой тот день семика.
...Вспоминая времена нашей юности, всего, нашего круга, я не помню ни
одной истории, которая осталась бы на совести, которую было бы стыдно
вспомнить. И это относится без исключения ко всем нашим друзьям.
Были у нас платонические мечтатели и разочарованные юноши в семнадцать
лет. Вадим даже писал драму, в которой хотел представить "страшный опыт
своего изжитого сердца". Драма эта начиналась так: "Сад-вдали дом - окна
освещены - буря - никого нет - калитка не заперта, она хлопает и скрыпит".
- Сверх калитки и сада есть действующие лица? - спросил я у Вадима.
И Вадим, несколько огорченный, сказал мне:
- Ты все дурачишься! Это не шутка, а быль моего сердца; если так, я и
читать не стану, - и стал читать.
Были и вовсе не платонические шалости, - даже такие, которые
оканчивались не драмой, а аптекой. Но не было пошлых интриг, губящих женщину
и унижающих мужчину, не было содержанок (даже не было и этого подлого
слова). Покойный, безопасный, прозаический, мещанский разврат, разврат по
контракту, миновал наш круг.
- Стало быть, вы допускаете худший, продажный разврат?
- Не я, а вы! То есть, не вы вы, а вы все. Он так прочно покоится на
общественном устройстве, что ему не нужно моей инвеституры.
Общие вопросы, гражданская экзальтация - спасали нас; и не только они,
но сильно развитой научный и художественный интерес. Они, как зажженная
бумага, выжигали сальные пятна. У меня сохранилось несколько писем Огарева
того времени; о тогдашнем (168) грундтоне 139 нашей жизни можно легко по ним
судить, В 1833 году, июня 7, Огарев, например, мне пишет:
"Мы друг друга, кажется, знаем, кажется, можем быть откровенны. Письма
моего ты никому не покажешь. Итак, скажи - с некоторого времени я решительно
так полон, можно сказать, задавлен ощущениями и мыслями,
Итак, отказать ему не считалось приличным.
Вместо почтенной столовой Платона Богдановича мы отправились сначала
под Новинское, в балаган Прейса (я потом встретил с восторгом эту семью
акробатов в Женеве и Лондоне), там была небольшая девочка, которой мы
восхищались и которую назвали Миньоной.
Посмотрев Миньону и решившись еще раз прийти ее посмотреть вечером, мы
отправились обедать к "Яру". У меня был золотой, и у Огарева около того же.
Мы тогда еще были совершенные новички и потому, долго обдумывая, заказали
ouka au champagne 137, бутылку рейнвейна и какой-то крошечной дичи, в силу
чего мы встали из-за обеда, ужасно дорогого, совершенно голодные и
отправились опять смотреть Миньону. .
Отец мой, прощаясь со мной, сказал мне, что ему кажется, будто бы от
меня пахнет вином.
- Это, верно, оттого, - сказал я, - что суп был с мадерой.
- Au madere,- это зять Платона Богдановича, верно, так завел; cela sent
les casernes de-la garde 138.
С тех пор и до моей ссылки, если моему отцу казалось, что я выпил вина,
что у меня лицо красно, он непременно говорил мне:
- Ты, верно, ел сегодня суп с мадерой? Итак, я скорым шагом к С,
(167)
Разумеется, Огарев и К были на месте. К с помятым лицом
был недоволен некоторыми распоряжениями и строго их критиковал. Огарев
гомеопатически вышибал клин клином, допивая какие-то остатки не только после
праздника, но и после фуражировки Петра Федоровича, который уже с пением,
присвистом и дробью играл на кухне у Сатина,
В роще Марьиной гулянье
В самой тот день семика.
...Вспоминая времена нашей юности, всего, нашего круга, я не помню ни
одной истории, которая осталась бы на совести, которую было бы стыдно
вспомнить. И это относится без исключения ко всем нашим друзьям.
Были у нас платонические мечтатели и разочарованные юноши в семнадцать
лет. Вадим даже писал драму, в которой хотел представить "страшный опыт
своего изжитого сердца". Драма эта начиналась так: "Сад-вдали дом - окна
освещены - буря - никого нет - калитка не заперта, она хлопает и скрыпит".
- Сверх калитки и сада есть действующие лица? - спросил я у Вадима.
И Вадим, несколько огорченный, сказал мне:
- Ты все дурачишься! Это не шутка, а быль моего сердца; если так, я и
читать не стану, - и стал читать.
Были и вовсе не платонические шалости, - даже такие, которые
оканчивались не драмой, а аптекой. Но не было пошлых интриг, губящих женщину
и унижающих мужчину, не было содержанок (даже не было и этого подлого
слова). Покойный, безопасный, прозаический, мещанский разврат, разврат по
контракту, миновал наш круг.
- Стало быть, вы допускаете худший, продажный разврат?
- Не я, а вы! То есть, не вы вы, а вы все. Он так прочно покоится на
общественном устройстве, что ему не нужно моей инвеституры.
Общие вопросы, гражданская экзальтация - спасали нас; и не только они,
но сильно развитой научный и художественный интерес. Они, как зажженная
бумага, выжигали сальные пятна. У меня сохранилось несколько писем Огарева
того времени; о тогдашнем (168) грундтоне 139 нашей жизни можно легко по ним
судить, В 1833 году, июня 7, Огарев, например, мне пишет:
"Мы друг друга, кажется, знаем, кажется, можем быть откровенны. Письма
моего ты никому не покажешь. Итак, скажи - с некоторого времени я решительно
так полон, можно сказать, задавлен ощущениями и мыслями,