ению. Одна из них правее, другая - возможнее.
О выборе не может быть и речи; обуздать мысль труднее, чем всякую
страсть, она влечет невольно; кто может ее затормозить чувством, мечтой,
страхом последствий, тот и затормозит ее, но не все могут. У кого мысль
берет верх, у того вопрос не о прилагаемости, не о том - легче или тяжеле
будет, тот ищет истины и неумолимо, нелицеприятно проводит начала, как
сен-симонисты некогда, как Прудон до сих пор.
Круг наш еще теснее сомкнулся. Уже тогда, в 1833 году, либералы
смотрели на нас исподлобья, как на сбившихся с дороги. Перед самой тюрьмой
сен-симо(172)низм поставил рубеж между мной и Н. А. Полевым, Полевой был
человек необыкновенно ловкого ума, деятельного, легко претворяющего всякую
пищу; он родился быть журналистом, летописцем успехов, открытий,
политической и ученой борьбы. Я познакомился с ним в конце курса - и бывал
иногда у него и у его брата Ксенофонта. Это было время его пущей славы,
время, предшествовавшее запрещению "Телеграфа".
Этот-то человек, живший последним открытием, вчерашним вопросом, новой
новостью в теории и в событиях, менявшийся, как хамелеон, при всей живости
ума не мог понять сен-симонизма. Для нас сен-симонизм был откровением, для
него - безумием, пустой утопией, мешающей гражданскому развитию. Сколько я
ни ораторствовал, ни развивал, ни доказывал, Полевой был глух, сердился,
становился желчен. Ему была особенно досадна оппозиция, делаемая студентом,
он очень дорожил своим влиянием на молодежь и в этом прении видел, что она
ускользает от него.
Один раз, оскорбленный нелепостью его возражений, я ему заметил, что он
такой же отсталый консерватор, как те, против которых он всю жизнь сражался.
Полевой глубоко обиделся моими сливами и, качая головой, сказал мне:
- Придет время, и вам, в награду за целую жизнь усилий и трудов,
какой-нибудь молодой человек, улыбаясь, скажет: "Ступайте прочь, вы отсталый
человек".
Мне было жаль его, мне было стыдно, что я его огорчил, но вместе с тем
я понял, что в его грустных словах звучал его приговор. В них слышался уже
не сильный боец, а отживший, устарелый гладиатор. Я понял тогда, что вперед
он не двинется, а на месте устоять не сумеет с таким деятельным умом и с
таким непрочным грунтом.
Вы знаете, что с ним было потом, - он принялся за "Парашу Сибирячку"...
Какое счастье вовремя умереть для человека, не умеющего в свой час ни
сойти со сцены, ни идти вперед. Это я думал, глядя на Полевого, глядя на Пия
IX и на многих других!.. (173)
ПРИБАВЛЕНИЕ. А. ПОЛЕЖАЕВ
В дополнение к печальной летописи того времени следует передать
несколько подробностей об А. Полежаеве.
Полежаев студентом в университете был уже известен своими превосходными
стихотворениями. Между прочим написал он юмористическую поэму "Сашка",
пародируя "Онегина". В ней, не стесняя себя приличиями, шутливым тоном и
очень милыми стихами задел он многое.
Осенью 1826 года Николай, повесив Пестеля, Муравьева и их друзей,
праздновал в Москве свою коронацию. Для других эти торжества бывают поводом
амнистий и прощений; Николай, отпраздновавши свою апотеозу, снова пошел
"разить врагов отечества", как Робеспьер после своего Fete-Dieu 146.
Тайная полиция доставила ему поэму Полежаева...
И вот в одну ночь, часа в три, ректор будит Полежаева, велит одеться в
мундир и сойти в правлени
О выборе не может быть и речи; обуздать мысль труднее, чем всякую
страсть, она влечет невольно; кто может ее затормозить чувством, мечтой,
страхом последствий, тот и затормозит ее, но не все могут. У кого мысль
берет верх, у того вопрос не о прилагаемости, не о том - легче или тяжеле
будет, тот ищет истины и неумолимо, нелицеприятно проводит начала, как
сен-симонисты некогда, как Прудон до сих пор.
Круг наш еще теснее сомкнулся. Уже тогда, в 1833 году, либералы
смотрели на нас исподлобья, как на сбившихся с дороги. Перед самой тюрьмой
сен-симо(172)низм поставил рубеж между мной и Н. А. Полевым, Полевой был
человек необыкновенно ловкого ума, деятельного, легко претворяющего всякую
пищу; он родился быть журналистом, летописцем успехов, открытий,
политической и ученой борьбы. Я познакомился с ним в конце курса - и бывал
иногда у него и у его брата Ксенофонта. Это было время его пущей славы,
время, предшествовавшее запрещению "Телеграфа".
Этот-то человек, живший последним открытием, вчерашним вопросом, новой
новостью в теории и в событиях, менявшийся, как хамелеон, при всей живости
ума не мог понять сен-симонизма. Для нас сен-симонизм был откровением, для
него - безумием, пустой утопией, мешающей гражданскому развитию. Сколько я
ни ораторствовал, ни развивал, ни доказывал, Полевой был глух, сердился,
становился желчен. Ему была особенно досадна оппозиция, делаемая студентом,
он очень дорожил своим влиянием на молодежь и в этом прении видел, что она
ускользает от него.
Один раз, оскорбленный нелепостью его возражений, я ему заметил, что он
такой же отсталый консерватор, как те, против которых он всю жизнь сражался.
Полевой глубоко обиделся моими сливами и, качая головой, сказал мне:
- Придет время, и вам, в награду за целую жизнь усилий и трудов,
какой-нибудь молодой человек, улыбаясь, скажет: "Ступайте прочь, вы отсталый
человек".
Мне было жаль его, мне было стыдно, что я его огорчил, но вместе с тем
я понял, что в его грустных словах звучал его приговор. В них слышался уже
не сильный боец, а отживший, устарелый гладиатор. Я понял тогда, что вперед
он не двинется, а на месте устоять не сумеет с таким деятельным умом и с
таким непрочным грунтом.
Вы знаете, что с ним было потом, - он принялся за "Парашу Сибирячку"...
Какое счастье вовремя умереть для человека, не умеющего в свой час ни
сойти со сцены, ни идти вперед. Это я думал, глядя на Полевого, глядя на Пия
IX и на многих других!.. (173)
ПРИБАВЛЕНИЕ. А. ПОЛЕЖАЕВ
В дополнение к печальной летописи того времени следует передать
несколько подробностей об А. Полежаеве.
Полежаев студентом в университете был уже известен своими превосходными
стихотворениями. Между прочим написал он юмористическую поэму "Сашка",
пародируя "Онегина". В ней, не стесняя себя приличиями, шутливым тоном и
очень милыми стихами задел он многое.
Осенью 1826 года Николай, повесив Пестеля, Муравьева и их друзей,
праздновал в Москве свою коронацию. Для других эти торжества бывают поводом
амнистий и прощений; Николай, отпраздновавши свою апотеозу, снова пошел
"разить врагов отечества", как Робеспьер после своего Fete-Dieu 146.
Тайная полиция доставила ему поэму Полежаева...
И вот в одну ночь, часа в три, ректор будит Полежаева, велит одеться в
мундир и сойти в правлени