виноват?" ты
напишешь такую вещь, которая заставит всех сказать: "Он прав, давно бы ему
приняться за" повесть!" Вот тебе и комплимент, и посильный каламбур.
Ты пишешь: "Грановский мог бы прислать из лекций"; если мог бы, то
почему же не пришлет? Зачем тут бы? Статье Сва я рад несказанно и
прошу тебя поблагодарить его от меня за нее.
IV
С.-Петербург, 19 февраля 1846.
Ты пишешь, что не знаешь, радоваться или нет, что я оставил журнал.
Отвечаю утвердительно: радоваться; дело идет не только о здоровье, о жизни,
но и уме моем. (486)
Ведь я тупею со дня на день. Памяти нет, в голове хаос от русских книг,
а в руке всегда готовые общие места и казенная манера писать обо всем. "В
дороге" На превосходно; он написал и еще несколько таких же, и
напишет их еще больше; но он говорит - это оттого, что он не работает в
журнале. Я понимаю это. Отдых и свобода не научат меня стихи писать, но
дадут мне возможность так хорошо писать, как мне дано. Ты не знаешь этого
положения. А что я могу прожить и без "Отечественных записок", может быть,
еще лучше, это, кажется, ясно. В голове у меня много дельных предприятий и
затей, которые при прочих занятиях никогда бы не выполнялись, и у меня есть
теперь имя, а это много.
Твоя "Сорока-воровка" отзывается анекдотом, но рассказана мастерски и
производит глубокое впечатление. Разговор - прелесть, умно чертовски. Одного
боюсь: всю запретят. Буду хлопотать, хотя в душе и мало надежды. Мысль
записок медика прекрасна, и я уверен, что ты мастерски воспользуешься ею.
"Даниил Галицкий" - дельный и занимательный монограф. О статье К
нечего и говорить, это чудо. Итак, вы, ленивые и бездеятельные москвичи,
оказались исправнее наших петербургских скорописцев. Спасибо вам!
А что мой альманах должен быть слоном или левиафаном, это так. Пьеса,
как "В дороге", нисколько не виновата в успехе альманаха. "Бедные люди" -
другое дело, и то потому, что о них заранее прошли слухи. Сперва покупают
книгу, а потом читают; люди, поступающие наоборот, у нас редки, да и те
покупают не альманахи. Поверь мне, между покупателями "Петербургского
сборника" много есть людей, которым только и понравится, что статья "О
парижских увеселениях". Мне рисковать нельзя, мне нужен успех верный и
быстрый; нужно, что называется, сорвать банк. Один альманах разошелся,
глядь, за ним является другой, покупатели уж смотрят на него недоверчиво. Им
давай нового, повторений не любят, у меня те же имена, кроме твоего и М. С.
Когда альманах порядком разойдется, тогда статья К поможет его
окончательному ходу, а сперва она только испугает всех, своим названием,
скажут: "Ученость, сушь, скука!" Итак, мне (487) остается рассчитывать на
множество повестей да на толщину баснословную. И верь мне: я не ошибусь -
вы, москвичи, народ немножко идеальный, вы способнее написать или собрать
хорошую книгу, но продать ее не ваше дело: тут вам остается только снять
шляпу да низко нам поклониться.
Я знаю только одну книгу, которая не нуждается даже в объявлении для
столиц: это вторая часть "Мертвых душ". Но ведь такая книга только одна и
была на Руси.
Бедного Я постигло страшное несчастие - у него умер Саша,
чудесный мальчик. Бедная мать чуть не сошла с ума, молоко готовилось
броситься ей в голову, она уже заговаривалась. Страшно подумать, смерть
двухлетнего ребенка!
напишешь такую вещь, которая заставит всех сказать: "Он прав, давно бы ему
приняться за" повесть!" Вот тебе и комплимент, и посильный каламбур.
Ты пишешь: "Грановский мог бы прислать из лекций"; если мог бы, то
почему же не пришлет? Зачем тут бы? Статье Сва я рад несказанно и
прошу тебя поблагодарить его от меня за нее.
IV
С.-Петербург, 19 февраля 1846.
Ты пишешь, что не знаешь, радоваться или нет, что я оставил журнал.
Отвечаю утвердительно: радоваться; дело идет не только о здоровье, о жизни,
но и уме моем. (486)
Ведь я тупею со дня на день. Памяти нет, в голове хаос от русских книг,
а в руке всегда готовые общие места и казенная манера писать обо всем. "В
дороге" На превосходно; он написал и еще несколько таких же, и
напишет их еще больше; но он говорит - это оттого, что он не работает в
журнале. Я понимаю это. Отдых и свобода не научат меня стихи писать, но
дадут мне возможность так хорошо писать, как мне дано. Ты не знаешь этого
положения. А что я могу прожить и без "Отечественных записок", может быть,
еще лучше, это, кажется, ясно. В голове у меня много дельных предприятий и
затей, которые при прочих занятиях никогда бы не выполнялись, и у меня есть
теперь имя, а это много.
Твоя "Сорока-воровка" отзывается анекдотом, но рассказана мастерски и
производит глубокое впечатление. Разговор - прелесть, умно чертовски. Одного
боюсь: всю запретят. Буду хлопотать, хотя в душе и мало надежды. Мысль
записок медика прекрасна, и я уверен, что ты мастерски воспользуешься ею.
"Даниил Галицкий" - дельный и занимательный монограф. О статье К
нечего и говорить, это чудо. Итак, вы, ленивые и бездеятельные москвичи,
оказались исправнее наших петербургских скорописцев. Спасибо вам!
А что мой альманах должен быть слоном или левиафаном, это так. Пьеса,
как "В дороге", нисколько не виновата в успехе альманаха. "Бедные люди" -
другое дело, и то потому, что о них заранее прошли слухи. Сперва покупают
книгу, а потом читают; люди, поступающие наоборот, у нас редки, да и те
покупают не альманахи. Поверь мне, между покупателями "Петербургского
сборника" много есть людей, которым только и понравится, что статья "О
парижских увеселениях". Мне рисковать нельзя, мне нужен успех верный и
быстрый; нужно, что называется, сорвать банк. Один альманах разошелся,
глядь, за ним является другой, покупатели уж смотрят на него недоверчиво. Им
давай нового, повторений не любят, у меня те же имена, кроме твоего и М. С.
Когда альманах порядком разойдется, тогда статья К поможет его
окончательному ходу, а сперва она только испугает всех, своим названием,
скажут: "Ученость, сушь, скука!" Итак, мне (487) остается рассчитывать на
множество повестей да на толщину баснословную. И верь мне: я не ошибусь -
вы, москвичи, народ немножко идеальный, вы способнее написать или собрать
хорошую книгу, но продать ее не ваше дело: тут вам остается только снять
шляпу да низко нам поклониться.
Я знаю только одну книгу, которая не нуждается даже в объявлении для
столиц: это вторая часть "Мертвых душ". Но ведь такая книга только одна и
была на Руси.
Бедного Я постигло страшное несчастие - у него умер Саша,
чудесный мальчик. Бедная мать чуть не сошла с ума, молоко готовилось
броситься ей в голову, она уже заговаривалась. Страшно подумать, смерть
двухлетнего ребенка!