сех отношениях. Но что
в будущем, ведомо только богу, а пока я в Москве, прошу вас писать ко мне,
когда вздумаете и что вздумаете. Мне приятно сделаться и посредником вашим с
журналами и публикою, если вы захотите входить в какие-нибудь с ними
сношения. Статью вашу о Гофмане я получил. Мне кажется, вы судите об нем
хорошо и верно, но если вы хотите дать публичность этой статье, то примите
мой дружеский совет; ее надобно поисправить в слоге, весьма небрежном, и
необходимо, прежде цензуры, исключить некоторые выражения". Кроме того, что
без этих поправок статья может навлечь на нас неприятности, положим хоть
журнальные, спрашиваю: к чему эти выражения? Дело в деле, а не в них. Если
вы доверите мне, я охотно приму на себя обязанность продержать над статьею
вашею политическо-литературную корректуру и потом отдать ее в какой угодно
журнал. Без вашего позволения приступить ни к чему не смею, и, право, не
советую без поправок посылать к другому. Верьте, что я желаю вам всякого
добра, как родному, уверенный притом, что настоящее положение ваше
продолжиться долго не может, если вы будете сколько возможно осторожнее во
всех отношениях. Верю, что вы можете быть в состоянии оскорбленного и
раздраженного человека, но кто из нас переходил путь жизни без горя и без
страданий? Слава богу, если они постигают нас тяжелым опытом в юности. А как
изменяются потом в глазах наших взгляды и (481) отношения на все нас
окружающее! Великий боже! Я сам испытывал и испытываю все это, а мне только
еще сорок лет. Расстояние между мнениями и понятиями двадцати- и
сорокалетнего человека делит бездна. - Братец ваш рассказывал мне, что вы
принялись за географию, за статистику, дело доброе! Жаль, что по
исторической части сторона ваша совершенно бесплодна. Об ней можно сказать
одно: жили, а кто жил и зачем жили, бог весть; впрочем, если бы что
открылось любопытное, пожалуйста, сообщите мне. Русская история сделалась
моею страстью. Я охотно готов сообщить вам исторической пыли, сколько
хотите. История теперь и кстати. Кажется, что вся литература наша сбивается
на задние числа. Адрес мой теперь: в Москве, под Новинским, в Кудрине, в
приходе Девяти мучеников, в доме Сафонова, Буду ждать писем ваших, а в
ожидании всегда сохраню к вам чувства совершенного почтения и преданности, с
коими был и есть ваш усердный и преданный
Н. Полевой163
ИЗ ПИСЕМ ВИССАРИОНА ГРИГОРЬЕВИЧА БЕЛИНСКОГО164
I
С.-Петербург, 2 января 1846.
Милый мой Герцен, давно мне сильно хотелось поговорить с тобою и о том,
и о сем, и о твоих статьях "Об изучении природы", и о твоей статейке "О
пристра(482)стии", и о твоей превосходной повести, обнаружившей в тебе новый
талант, который мне кажется лучше и выше всех твоих старых талантов (за
исключением фельетонного - о Копернике, Ярополке Водянском и проч.), об
истинном направлении и значении твоего таланта и обо многом прочем. Но все
не было то случая, то времени. Потом я все ждал тебя и раз опять испытал
понапрасну сильное нервическое потрясение по поводу прихода г. Герца, о
котором мне возвестили как о г. Герцене. Наконец, слышу, что ты сбираешься
ехать не то будущею весною, не то будущею осенью. Оставляя все прочее до
другого случая, пишу теперь к тебе не о тебе, а о самом себе, о собственной
моей особе. Прежде всего - твою руку и, с нею
в будущем, ведомо только богу, а пока я в Москве, прошу вас писать ко мне,
когда вздумаете и что вздумаете. Мне приятно сделаться и посредником вашим с
журналами и публикою, если вы захотите входить в какие-нибудь с ними
сношения. Статью вашу о Гофмане я получил. Мне кажется, вы судите об нем
хорошо и верно, но если вы хотите дать публичность этой статье, то примите
мой дружеский совет; ее надобно поисправить в слоге, весьма небрежном, и
необходимо, прежде цензуры, исключить некоторые выражения". Кроме того, что
без этих поправок статья может навлечь на нас неприятности, положим хоть
журнальные, спрашиваю: к чему эти выражения? Дело в деле, а не в них. Если
вы доверите мне, я охотно приму на себя обязанность продержать над статьею
вашею политическо-литературную корректуру и потом отдать ее в какой угодно
журнал. Без вашего позволения приступить ни к чему не смею, и, право, не
советую без поправок посылать к другому. Верьте, что я желаю вам всякого
добра, как родному, уверенный притом, что настоящее положение ваше
продолжиться долго не может, если вы будете сколько возможно осторожнее во
всех отношениях. Верю, что вы можете быть в состоянии оскорбленного и
раздраженного человека, но кто из нас переходил путь жизни без горя и без
страданий? Слава богу, если они постигают нас тяжелым опытом в юности. А как
изменяются потом в глазах наших взгляды и (481) отношения на все нас
окружающее! Великий боже! Я сам испытывал и испытываю все это, а мне только
еще сорок лет. Расстояние между мнениями и понятиями двадцати- и
сорокалетнего человека делит бездна. - Братец ваш рассказывал мне, что вы
принялись за географию, за статистику, дело доброе! Жаль, что по
исторической части сторона ваша совершенно бесплодна. Об ней можно сказать
одно: жили, а кто жил и зачем жили, бог весть; впрочем, если бы что
открылось любопытное, пожалуйста, сообщите мне. Русская история сделалась
моею страстью. Я охотно готов сообщить вам исторической пыли, сколько
хотите. История теперь и кстати. Кажется, что вся литература наша сбивается
на задние числа. Адрес мой теперь: в Москве, под Новинским, в Кудрине, в
приходе Девяти мучеников, в доме Сафонова, Буду ждать писем ваших, а в
ожидании всегда сохраню к вам чувства совершенного почтения и преданности, с
коими был и есть ваш усердный и преданный
Н. Полевой163
ИЗ ПИСЕМ ВИССАРИОНА ГРИГОРЬЕВИЧА БЕЛИНСКОГО164
I
С.-Петербург, 2 января 1846.
Милый мой Герцен, давно мне сильно хотелось поговорить с тобою и о том,
и о сем, и о твоих статьях "Об изучении природы", и о твоей статейке "О
пристра(482)стии", и о твоей превосходной повести, обнаружившей в тебе новый
талант, который мне кажется лучше и выше всех твоих старых талантов (за
исключением фельетонного - о Копернике, Ярополке Водянском и проч.), об
истинном направлении и значении твоего таланта и обо многом прочем. Но все
не было то случая, то времени. Потом я все ждал тебя и раз опять испытал
понапрасну сильное нервическое потрясение по поводу прихода г. Герца, о
котором мне возвестили как о г. Герцене. Наконец, слышу, что ты сбираешься
ехать не то будущею весною, не то будущею осенью. Оставляя все прочее до
другого случая, пишу теперь к тебе не о тебе, а о самом себе, о собственной
моей особе. Прежде всего - твою руку и, с нею