ш
пополам: это еще вид в будущем, для лета. К пасхе же я кончу первую часть
моей истории русской литературы. Лишь бы извернуться на первых-то порах, а
там, я знаю, все пойдет лучше, чем было; я буду полу(484)чать не меньше,
если еще не больше, за работу, которая будет легче и приятнее. Жму тебе руку
и с нетерпением жду твоего ответа.
В. Б.
II
С.-Петербург, 14 января 1846.
Несказанно благодарен я тебе, любезный Герцен, что ты не замедлил
ответом, которого я ожидал с лихорадочным нетерпением. Делай, как знаешь. Но
только на новую повесть твою мне плоха надежда. Альманах должен выйти к
пасхе; времени мало. Пора уже собирать и в ценсуру представлять. Ценсоров у
нас мало, а работы у них гибель, оттого они страшно задерживают рукописи;
чтобы ты успел написать новую повесть, невероятно, даже невозможно. Притом
же, бросившись продолжать и доканчивать старую, чтобы начать новую, ты
испортишь обе.
Насчет писем Бна, об Испании, нечего и говорить; разумеется,
давайте. А уехал 8 числа и увез с собою мои последние радости, так
что я теперь живу вовсе без радостей...
Ах, братцы, плохо мое здоровье, - беда! Иногда, знаете, лезет в голову
всякая дрянь, напр. как страшно оставить жену и дочь без куска хлеба и пр.
До моей болезни прошлою осенью я был богатырь в сравнении с тем, что я
теперь. Не могу поворотиться на стуле, чтоб не задохнуться от истощения.
Полгода, даже четыре месяца за границею, и, может быть, я лет на пяток
или более опять пошел бы как ни в чем не бывало. Бедность не порок, а хуже
порока. Бедняк - подлец, который должен сам себя презирать, как пария, не
имеющего права даже на солнечный свет. Журнальная работа и петербургский
климат доконали меня.
Ill
С.-Петербург, 6 февраля 1846.
Рад я несказанно, что нет причины опасаться не получить от тебя ничего
для альманаха, так как "Сорока-воровка" кончена и придет ко мне вовремя. А
все-таки грустно и больно, что "Кто виноват?" ушло у меня из (485) рук.
Такие повести (если 2 и 3 часть не уступают первой) являются редко, и в моем
альманахе она была бы капитальною статьею, разделяя восторг публики с
повестью Достоевского "Сбритые бакенбарды", а это было бы больше, нежели
сколько можно желать издателю альманаха даже и во сне, не только наяву.
Словно бес какой дразнит меня этою повестью, и, расставшись с нею, я все не
перестаю строить на ее счет предположительные планы, напр., перепечатал бы я
и первую часть вместе с двумя остальными и этим начал бы альманах... Тогда
фурорный успех альманаха был бы вернее того, что А - вор, Б - дурак, а С -
плут...
Что статья К будет хороша - в этом я уверен как нельзя больше.
Ее идея (а отчасти и манера К развивать эту идею) мне известна, а
этого довольно, чтобы смотреть на эту статью как на что-то весьма
необыкновенное.
Впрочем, не подумай, чтобы я не дорожил твоею "Сорокой-воровкой";
уверен, что это грациозно-остроумная и, по твоему обыкновению, дьявольски
умная вещь; но после "Кто виноват?" во всякой твоей повести не такой пробы
ты всегда будешь без вины виноват. Если бы я не ценил в тебе человека, так
же много или еще и больше, нежели писателя, я, как Потемкин Фонвизину после
представления "Бригадира", сказал бы тебе:
"Умри, Герцен!" Но Потемкин ошибся, Фонвизин не умер и потому написал
"Недоросля". Я не хочу ошибаться и верю, что после "Кто
пополам: это еще вид в будущем, для лета. К пасхе же я кончу первую часть
моей истории русской литературы. Лишь бы извернуться на первых-то порах, а
там, я знаю, все пойдет лучше, чем было; я буду полу(484)чать не меньше,
если еще не больше, за работу, которая будет легче и приятнее. Жму тебе руку
и с нетерпением жду твоего ответа.
В. Б.
II
С.-Петербург, 14 января 1846.
Несказанно благодарен я тебе, любезный Герцен, что ты не замедлил
ответом, которого я ожидал с лихорадочным нетерпением. Делай, как знаешь. Но
только на новую повесть твою мне плоха надежда. Альманах должен выйти к
пасхе; времени мало. Пора уже собирать и в ценсуру представлять. Ценсоров у
нас мало, а работы у них гибель, оттого они страшно задерживают рукописи;
чтобы ты успел написать новую повесть, невероятно, даже невозможно. Притом
же, бросившись продолжать и доканчивать старую, чтобы начать новую, ты
испортишь обе.
Насчет писем Бна, об Испании, нечего и говорить; разумеется,
давайте. А уехал 8 числа и увез с собою мои последние радости, так
что я теперь живу вовсе без радостей...
Ах, братцы, плохо мое здоровье, - беда! Иногда, знаете, лезет в голову
всякая дрянь, напр. как страшно оставить жену и дочь без куска хлеба и пр.
До моей болезни прошлою осенью я был богатырь в сравнении с тем, что я
теперь. Не могу поворотиться на стуле, чтоб не задохнуться от истощения.
Полгода, даже четыре месяца за границею, и, может быть, я лет на пяток
или более опять пошел бы как ни в чем не бывало. Бедность не порок, а хуже
порока. Бедняк - подлец, который должен сам себя презирать, как пария, не
имеющего права даже на солнечный свет. Журнальная работа и петербургский
климат доконали меня.
Ill
С.-Петербург, 6 февраля 1846.
Рад я несказанно, что нет причины опасаться не получить от тебя ничего
для альманаха, так как "Сорока-воровка" кончена и придет ко мне вовремя. А
все-таки грустно и больно, что "Кто виноват?" ушло у меня из (485) рук.
Такие повести (если 2 и 3 часть не уступают первой) являются редко, и в моем
альманахе она была бы капитальною статьею, разделяя восторг публики с
повестью Достоевского "Сбритые бакенбарды", а это было бы больше, нежели
сколько можно желать издателю альманаха даже и во сне, не только наяву.
Словно бес какой дразнит меня этою повестью, и, расставшись с нею, я все не
перестаю строить на ее счет предположительные планы, напр., перепечатал бы я
и первую часть вместе с двумя остальными и этим начал бы альманах... Тогда
фурорный успех альманаха был бы вернее того, что А - вор, Б - дурак, а С -
плут...
Что статья К будет хороша - в этом я уверен как нельзя больше.
Ее идея (а отчасти и манера К развивать эту идею) мне известна, а
этого довольно, чтобы смотреть на эту статью как на что-то весьма
необыкновенное.
Впрочем, не подумай, чтобы я не дорожил твоею "Сорокой-воровкой";
уверен, что это грациозно-остроумная и, по твоему обыкновению, дьявольски
умная вещь; но после "Кто виноват?" во всякой твоей повести не такой пробы
ты всегда будешь без вины виноват. Если бы я не ценил в тебе человека, так
же много или еще и больше, нежели писателя, я, как Потемкин Фонвизину после
представления "Бригадира", сказал бы тебе:
"Умри, Герцен!" Но Потемкин ошибся, Фонвизин не умер и потому написал
"Недоросля". Я не хочу ошибаться и верю, что после "Кто