"Атенее" и
Пушкина в "Библиографических записках". Дни целые они были у меня перед
глазами, и не только они, но тогдашнее время, вся их обстановка, как я ее
помнил, как я ее читал, воскресла с ними - вместе с 1812 г. и 1825 -
император Александр, книги, костюмы.
Как сухие листы, перезимовавшие под снегом, письма напоминают другое
лето, его зной, его теплые ночи, и то, что оно ушло на веки веков, по ним
догадываешься о ветвистом дубе, с которого их сорвал ветер, но он не шумит
над головой и не давит всей своей силой, как давит в книге. Случайное
содержание писем, их легкая (479) непринужденность, их будничные заботы
сближают нас с писавшим.
Жаль, что не много писем уцелело у меня. Моя жизнь прибивала меня к
разным берегам, к разным слоям, я с многими входил в сношения, но три
полицейских нашествия: одно в Москве и два в Париже, отучили меня от
хранения всякого рода писем. Уезжая в 1852 из Италии и думая пробраться
через смирительную империю, я сжег много дорогого мне и как бы в
вознаграждение получил в Лондоне несколько пачек писем, оставленных мною в
Москве.
С 1825 года события несущейся истории начинаю г цеплять больше и больше
и, наконец, совсем увлекают в широкий поток общих интересов. С тем вместе
прозелитизм, страстная дружба, вызывает на переписку; она растет и делается
какой-то движущейся, раскрытой исповедью... все закреплено, все помечено в
письмах и притом наскоро, то есть без румян и прикрас, и все остается,
оседает и сохраняется, как моллюск, залитый кремнем, как бы для того, чтоб
когда-нибудь свидетельствовать на страшном суде или упрекнуть своим
несправедливым, таким ли был я, расцветая? - как будто человек виноват в
том, что стареет.
Но не из этой юной и лирической эпохи жизни хочу я на первый раз
передать несколько писем. Те - когда-нибудь, после. Теперь на первый случай
поделюсь десятком писем от лиц, большей частию известных и любимых у нас или
уважаемых.
И - р.
1 марта 1859.
ПИСЬМО НИКОЛАЯ АЛЕКСЕЕВИЧА ПОЛЕВОГО
25 февраля 1836 г. Москва.
Зная, как всегда любил и уважал я вас, вы поверите искренности слов
моих, когда я скажу, что я сердечно обрадовался, получив письмо ваше. Добрая
весть эта была подарком для меня; слава богу, что вы уцелели, что вы не
упали духом, что вы продолжаете занятия ваши, что можно иногда
перекликнуться с вами. Бодрствуйте, любезнейший Александр Иванович! Время -
драгоценное лекарство на все. Будем опять вместе, (480) будем опять
философствовать с тою же бескорыстною любовью к человечеству, с какою
философствовали некогда. Наперед всего вы простите меня и не причтите мне в
вину долговременное медление мое ответом на уведомление ваше. Причиною была
полуожиданная, полунечаянная поездка моя в Петербург, отнявшая у меня почти
месяц, а потом тьма мелких забот и нездоровье мое по возвращении; не
поверите, сколько различных досад и неприятностей перенес я с тех пор, как
мы не видались, моральных и физических. Москва так надоела мне, что, может
быть, я решусь совершенно оставить ее;
по крайней мере нынешнее лето с июня месяца я проживу в Петербурге.
Если уж надобно, неволя велит продолжать мне мою деятельность, то надобно
продолжать ее в Петербурге, который, как молодой красавец, растет и
величится на счет Москвы, стареющей и дряхлеющей во в
Пушкина в "Библиографических записках". Дни целые они были у меня перед
глазами, и не только они, но тогдашнее время, вся их обстановка, как я ее
помнил, как я ее читал, воскресла с ними - вместе с 1812 г. и 1825 -
император Александр, книги, костюмы.
Как сухие листы, перезимовавшие под снегом, письма напоминают другое
лето, его зной, его теплые ночи, и то, что оно ушло на веки веков, по ним
догадываешься о ветвистом дубе, с которого их сорвал ветер, но он не шумит
над головой и не давит всей своей силой, как давит в книге. Случайное
содержание писем, их легкая (479) непринужденность, их будничные заботы
сближают нас с писавшим.
Жаль, что не много писем уцелело у меня. Моя жизнь прибивала меня к
разным берегам, к разным слоям, я с многими входил в сношения, но три
полицейских нашествия: одно в Москве и два в Париже, отучили меня от
хранения всякого рода писем. Уезжая в 1852 из Италии и думая пробраться
через смирительную империю, я сжег много дорогого мне и как бы в
вознаграждение получил в Лондоне несколько пачек писем, оставленных мною в
Москве.
С 1825 года события несущейся истории начинаю г цеплять больше и больше
и, наконец, совсем увлекают в широкий поток общих интересов. С тем вместе
прозелитизм, страстная дружба, вызывает на переписку; она растет и делается
какой-то движущейся, раскрытой исповедью... все закреплено, все помечено в
письмах и притом наскоро, то есть без румян и прикрас, и все остается,
оседает и сохраняется, как моллюск, залитый кремнем, как бы для того, чтоб
когда-нибудь свидетельствовать на страшном суде или упрекнуть своим
несправедливым, таким ли был я, расцветая? - как будто человек виноват в
том, что стареет.
Но не из этой юной и лирической эпохи жизни хочу я на первый раз
передать несколько писем. Те - когда-нибудь, после. Теперь на первый случай
поделюсь десятком писем от лиц, большей частию известных и любимых у нас или
уважаемых.
И - р.
1 марта 1859.
ПИСЬМО НИКОЛАЯ АЛЕКСЕЕВИЧА ПОЛЕВОГО
25 февраля 1836 г. Москва.
Зная, как всегда любил и уважал я вас, вы поверите искренности слов
моих, когда я скажу, что я сердечно обрадовался, получив письмо ваше. Добрая
весть эта была подарком для меня; слава богу, что вы уцелели, что вы не
упали духом, что вы продолжаете занятия ваши, что можно иногда
перекликнуться с вами. Бодрствуйте, любезнейший Александр Иванович! Время -
драгоценное лекарство на все. Будем опять вместе, (480) будем опять
философствовать с тою же бескорыстною любовью к человечеству, с какою
философствовали некогда. Наперед всего вы простите меня и не причтите мне в
вину долговременное медление мое ответом на уведомление ваше. Причиною была
полуожиданная, полунечаянная поездка моя в Петербург, отнявшая у меня почти
месяц, а потом тьма мелких забот и нездоровье мое по возвращении; не
поверите, сколько различных досад и неприятностей перенес я с тех пор, как
мы не видались, моральных и физических. Москва так надоела мне, что, может
быть, я решусь совершенно оставить ее;
по крайней мере нынешнее лето с июня месяца я проживу в Петербурге.
Если уж надобно, неволя велит продолжать мне мою деятельность, то надобно
продолжать ее в Петербурге, который, как молодой красавец, растет и
величится на счет Москвы, стареющей и дряхлеющей во в