одного
оскорбительного слова снаружи. Я несся, слегка ударяя в волны, с безумным
легкомыслием, с безграничной самонадеянностью, на всех парусах. И все их
одни за одними пришлось подвязать!..
№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№..
Во время первого ареста Гарибальди я был в Париже. Французы не верили в
вторжение их войск. Мне случалось встречаться с людьми разных слоев
общества. Заклятые ретрограды и клерикалы желали вмешательства, кричали о
нем, но сомневались. На железной дороге один известный французский ученый,
прощаясь со мной, говорил мне: "У вас, мой милый северный Гамлет, так
фантазия настроена, вы видите одно черное, оттого вам и не очевидна
невозможность войны с Италией; правительство слишком хорошо знает, что война
за папу поставит против него все мыслящее, ведь все же мы - Франция 1789
года". Первая новость, которую я не прочел, а увидел, был флот,
отправлявшийся из Тулона в Чивиту. "Это военная прогулка", - говорил мне
другой француз. "On ne viendra jamais aux mains161, да и не нужно нам
мараться в итальянской крови".
Оказалось нужным. Несколько юношей из "Лациума" протестовали, их
посадили на съезжую, со стороны Франции тем и кончилось.
Удивленная, окровавленная Италия, благодаря нерешительности короля,
шулерству министерства, делала все уступки. Но рассвирепелого француза,
упивающегося всякой победой, нельзя было остановить - к крови, к дел/ему
надобно было прибавить крепкое слово.
И на этом крепком слове, покрытом рукоплесканиями империи, подали руку
ее злейшие враги: легитимисты в виде старого стряпчего Бурбонов - Берье, и
орлеанисты, в виде старого Фигаро времен Людвига-Филиппа - Тьера. (477)
Я считаю слово Руэра историческим откровением. Кто после этого не понял
Франции, тот слепорожденный.
Граф Бисмарк, теперь ваше дело!
А вы, Маццини, Гарибальди, последние угодники божий, последние
могикане, сложите ваши руки, успокойтесь. Теперь вас не нужно. Вы свое
сделали. Теперь дайте место безумию, бешенству крови, которыми или Европа
себя убьет, или реакция. Ну, что же вы сделаете с вашими ста республиканцами
и вашими волонтерами, с двумя-тремя ящиками контрабандных ружей? Теперь -
миллион отсюда, миллион оттуда, с иголками и другими пружинами. Теперь
пойдут озера крови, моря крови, горы трупов... а там тиф, голод, пожары,
пустыри,
А! господа консерваторы, вы не хотели даже и такой бледной республики,
как февральская, не хотели подслащенной демократии, которую вам подносил
кондитер Ламартин. Вы не хотели ни Маццини-стоика, ни Гарибальди-героя. Вы
хотели порядка.
Будет вам зато война семилетняя, тридцатилетняя...
Вы боялись социальных реформ, вот вам фениане с бочкой пороха и
зажженным фитилем.
Кто в дураках?
Генуя, 31 декабря 1867 года. (478)
СТАРЫЕ ПИСЬМА
(Дополнение к "Былому и думам")
Oh, combien de marins, combien de capitaines,
Qui sont partis joyeux pour des courses loinatines
Dans ce noir horizon, se sont evanouis...
Combien ont disparu...
V. Hugo162.
Я всегда с каким-то трепетом, с каким-то болезненным наслаждением,
нервным, грустным и, может, близким к страху, смотрел на письма людей,
которых видал в молодости, которых любил, не зная, по рассказам, по их
сочинениям - и которых больше нет.
Недавно я это испытал еще раз, читая письма Карамзина в
оскорбительного слова снаружи. Я несся, слегка ударяя в волны, с безумным
легкомыслием, с безграничной самонадеянностью, на всех парусах. И все их
одни за одними пришлось подвязать!..
№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№..
Во время первого ареста Гарибальди я был в Париже. Французы не верили в
вторжение их войск. Мне случалось встречаться с людьми разных слоев
общества. Заклятые ретрограды и клерикалы желали вмешательства, кричали о
нем, но сомневались. На железной дороге один известный французский ученый,
прощаясь со мной, говорил мне: "У вас, мой милый северный Гамлет, так
фантазия настроена, вы видите одно черное, оттого вам и не очевидна
невозможность войны с Италией; правительство слишком хорошо знает, что война
за папу поставит против него все мыслящее, ведь все же мы - Франция 1789
года". Первая новость, которую я не прочел, а увидел, был флот,
отправлявшийся из Тулона в Чивиту. "Это военная прогулка", - говорил мне
другой француз. "On ne viendra jamais aux mains161, да и не нужно нам
мараться в итальянской крови".
Оказалось нужным. Несколько юношей из "Лациума" протестовали, их
посадили на съезжую, со стороны Франции тем и кончилось.
Удивленная, окровавленная Италия, благодаря нерешительности короля,
шулерству министерства, делала все уступки. Но рассвирепелого француза,
упивающегося всякой победой, нельзя было остановить - к крови, к дел/ему
надобно было прибавить крепкое слово.
И на этом крепком слове, покрытом рукоплесканиями империи, подали руку
ее злейшие враги: легитимисты в виде старого стряпчего Бурбонов - Берье, и
орлеанисты, в виде старого Фигаро времен Людвига-Филиппа - Тьера. (477)
Я считаю слово Руэра историческим откровением. Кто после этого не понял
Франции, тот слепорожденный.
Граф Бисмарк, теперь ваше дело!
А вы, Маццини, Гарибальди, последние угодники божий, последние
могикане, сложите ваши руки, успокойтесь. Теперь вас не нужно. Вы свое
сделали. Теперь дайте место безумию, бешенству крови, которыми или Европа
себя убьет, или реакция. Ну, что же вы сделаете с вашими ста республиканцами
и вашими волонтерами, с двумя-тремя ящиками контрабандных ружей? Теперь -
миллион отсюда, миллион оттуда, с иголками и другими пружинами. Теперь
пойдут озера крови, моря крови, горы трупов... а там тиф, голод, пожары,
пустыри,
А! господа консерваторы, вы не хотели даже и такой бледной республики,
как февральская, не хотели подслащенной демократии, которую вам подносил
кондитер Ламартин. Вы не хотели ни Маццини-стоика, ни Гарибальди-героя. Вы
хотели порядка.
Будет вам зато война семилетняя, тридцатилетняя...
Вы боялись социальных реформ, вот вам фениане с бочкой пороха и
зажженным фитилем.
Кто в дураках?
Генуя, 31 декабря 1867 года. (478)
СТАРЫЕ ПИСЬМА
(Дополнение к "Былому и думам")
Oh, combien de marins, combien de capitaines,
Qui sont partis joyeux pour des courses loinatines
Dans ce noir horizon, se sont evanouis...
Combien ont disparu...
V. Hugo162.
Я всегда с каким-то трепетом, с каким-то болезненным наслаждением,
нервным, грустным и, может, близким к страху, смотрел на письма людей,
которых видал в молодости, которых любил, не зная, по рассказам, по их
сочинениям - и которых больше нет.
Недавно я это испытал еще раз, читая письма Карамзина в