ишествие царства божия. И это в самое то время, когда за
их стенами рыцари и рейтеры жгли и резали, лили кровь, грабили, засекали
виланов, насиловали их дочерей... Потом наступили другие времена, также без
братства и второго пришествия, и это прошло - а камалдулы и чертозы остались
при своей вере. Нравы еще смягчились, изменилась манера грабить, насиловать
стали с платой, обирать - по принятым уставам; но царство божие не
приходило, а все неминуемо наступало (так казалось в чертозах), знамения
становились все яснее, прямее; вера спасала иноков от отчаяния.
С каждым ударом, от которого разлетаются в прах последние убогие
свободы, с каждым падением общества, с каждым наглым шагом назад Латинский
квартал приподнимает голову, a mezza voce160 у себя дома поет "Марсельезу"
и, поправляя фуражку, говорит: "Этого-то и надобно было. Они дойдут до
предела... чем скорее, тем лучше". Латинский квартал верит в свой курс и
храбро чертит план свой, "весь истины", идя в разрез с "весью
действительности".
А Пьер Леру верит в Иова!
А В. Гюго - в выставку братства! (475)
VI. ПОСЛЕ НАБЕГА
"Святой отец - теперь ваше дело!" (Филипп II великому инквизитору.)
"Дон Карлос"
Эти слова мне так и хочется повторить Бисмарку. Груша зрела, и без его
сиятельства дело не обойдется. Не церемоньтесь, граф!
Я не дивлюсь тому, что делается, и не имею права дивиться - я давно
кричал свое: "Берегись, берегись!.." Я просто прощаюсь, и это тяжело. Тут
нет ни противуречия, ни слабости. Человек может очень хорошо знать, что если
подагра у него подымется, то будет очень больно; он может, сверх того,
предчувствовать, что она подымется, что ее ничем не остановишь; тем. не
меньше ему все же будет больно, когда она подымется.
Мне жаль личностей, которых люблю.
Мне жаль страны, которой первое пробуждение я видел своими глазами и
которую теперь вижу изнасилованную и обесчещенную.
Мне жаль этого Мазепу, которого отвязали от хвоста одной империи, чтоб
привязать к хвосту другой.
Мне жаль, что я прав, я - словно соприкосновенный к делу тем, что в
общих чертах его предвидел. Я досадую на себя, как досадует дитя на
барометр, предсказавший бурю и испортивший прогулку.
Италия похожа на семью, в которой недавно совершилось какое-нибудь
черное преступление, обрушилось какое-нибудь страшное несчастие, обличившее
дурные тайны - на семью, по которой прошла рука палача, из которой
кто-нибудь выбыл на галеры... все в раздражении, невинные стыдятся и готовы
на дерзкий отпор. Всех мучит бессильное желание мести, страдательная
ненависть отравляет, расслабляет.
Может, и есть близкие выходы, но разумом их не видать; они лежат в
случайностях, во внешних обстоятельствах, они лежат вне границ. Судьба
Италии не в ней. Это само по себе одно из невыносимейших оскорблений; оно
так грубо напоминает недавний плен и чувство собственной несостоятельности и
слабости, которое начало было стираться.
И только двадцать лет! (476)
Двадцать лет тому назад, в конце декабря, я в Риме оканчивал первую
статью "С того берега" и изменил ей, увлеченный сорок восьмым годом. Я был
тогда в полной силе развития и с жадностью следил за развертывающимися
событиями. В моей жизни не было еще ни одного несчастия, которое оставило бы
сильный, ноющий рубец, ни одного упрека совести внутри, ни
их стенами рыцари и рейтеры жгли и резали, лили кровь, грабили, засекали
виланов, насиловали их дочерей... Потом наступили другие времена, также без
братства и второго пришествия, и это прошло - а камалдулы и чертозы остались
при своей вере. Нравы еще смягчились, изменилась манера грабить, насиловать
стали с платой, обирать - по принятым уставам; но царство божие не
приходило, а все неминуемо наступало (так казалось в чертозах), знамения
становились все яснее, прямее; вера спасала иноков от отчаяния.
С каждым ударом, от которого разлетаются в прах последние убогие
свободы, с каждым падением общества, с каждым наглым шагом назад Латинский
квартал приподнимает голову, a mezza voce160 у себя дома поет "Марсельезу"
и, поправляя фуражку, говорит: "Этого-то и надобно было. Они дойдут до
предела... чем скорее, тем лучше". Латинский квартал верит в свой курс и
храбро чертит план свой, "весь истины", идя в разрез с "весью
действительности".
А Пьер Леру верит в Иова!
А В. Гюго - в выставку братства! (475)
VI. ПОСЛЕ НАБЕГА
"Святой отец - теперь ваше дело!" (Филипп II великому инквизитору.)
"Дон Карлос"
Эти слова мне так и хочется повторить Бисмарку. Груша зрела, и без его
сиятельства дело не обойдется. Не церемоньтесь, граф!
Я не дивлюсь тому, что делается, и не имею права дивиться - я давно
кричал свое: "Берегись, берегись!.." Я просто прощаюсь, и это тяжело. Тут
нет ни противуречия, ни слабости. Человек может очень хорошо знать, что если
подагра у него подымется, то будет очень больно; он может, сверх того,
предчувствовать, что она подымется, что ее ничем не остановишь; тем. не
меньше ему все же будет больно, когда она подымется.
Мне жаль личностей, которых люблю.
Мне жаль страны, которой первое пробуждение я видел своими глазами и
которую теперь вижу изнасилованную и обесчещенную.
Мне жаль этого Мазепу, которого отвязали от хвоста одной империи, чтоб
привязать к хвосту другой.
Мне жаль, что я прав, я - словно соприкосновенный к делу тем, что в
общих чертах его предвидел. Я досадую на себя, как досадует дитя на
барометр, предсказавший бурю и испортивший прогулку.
Италия похожа на семью, в которой недавно совершилось какое-нибудь
черное преступление, обрушилось какое-нибудь страшное несчастие, обличившее
дурные тайны - на семью, по которой прошла рука палача, из которой
кто-нибудь выбыл на галеры... все в раздражении, невинные стыдятся и готовы
на дерзкий отпор. Всех мучит бессильное желание мести, страдательная
ненависть отравляет, расслабляет.
Может, и есть близкие выходы, но разумом их не видать; они лежат в
случайностях, во внешних обстоятельствах, они лежат вне границ. Судьба
Италии не в ней. Это само по себе одно из невыносимейших оскорблений; оно
так грубо напоминает недавний плен и чувство собственной несостоятельности и
слабости, которое начало было стираться.
И только двадцать лет! (476)
Двадцать лет тому назад, в конце декабря, я в Риме оканчивал первую
статью "С того берега" и изменил ей, увлеченный сорок восьмым годом. Я был
тогда в полной силе развития и с жадностью следил за развертывающимися
событиями. В моей жизни не было еще ни одного несчастия, которое оставило бы
сильный, ноющий рубец, ни одного упрека совести внутри, ни