вые венки
мира. Опомнись, покайся, если можешь. Мы, умирающие, пришли тебя звать к
раскаянию и, если не пойдешь, сломим жезл наш над тобою".
Они видят свое войско отступающим, бегущим от своего знамени, и карой
своих слов хотят его возвратить в прежний стан и не могут. Для того чтоб их
собрать, надобно новое знамя, а его нет у них. Они, как языческие
первосвященники, раздирают ризы свои, защищая (471) падающую святыню свою.
Не они, а гонимые назареи возвещали воскресение и жизнь будущего века.
Кине и Марк Дюфресс скорбят об осквернении храма своего, храма
народного представительства. Они скорбят не только об утрате во Франции
свободы, человеческого достоинства, они скорбят о потере передового места,
они не могут примириться с тем, что империя не предупредила единства
Германии, они ужасаются тому, что Франция сошла на второй плач.
Вопрос о том, зачем Франции, в которую они сами не верят, быть на
первом месте, не представлялся ни разу их уму...
Марк Дюфресс с раздраженным смирением говорит, что он не понимает новых
вопросов, то есть экономических; а Кине ищет того бога, который сойдет, чтоб
наполнить пустоту, оставленную потерей совести... Он прошел мимо их, они его
не узнали и допустили его распятие.
Р. S. Как комментарий к нашему очерку идет и странная книга Ренана о
"современных вопросах". Его тоже пугает настоящее. Он понял, что дело идет
плохо. Но что за жалкая терапия! Он видит больного по горло в сифп-лисе и
советует ему хорошо учиться и по классическим источникам. Он видит
внутреннее равнодушие ко всему, кроме материальных выгод, и сплетает на
выручку из своего рационализма некую религию - католицизм без настоящего
Христа и без папы, носплотоумерщвлением. Уму ставит он дисциплинарные
перегородки или, лучше, гигиенические.
Может, самое важное и смелое в его книге - это отзыв о революции:
"Французская революция была великим опытом, но опытом неудавшимся".
И затем он представляет картину ниспровержения всех прежних институтов,
стеснительных с одной стороны, но служивших отпором против поглощающей
централизации, и на месте их - слабого, беззащитного человека перед давящим,
всемогущим государством и уцелевшей церковью.
Поневоле с ужасом думаешь о союзе этого государства с церковью, который
совершается наглазно, который идет до того, что церковь теснит медицину,
от(472)бирает докторские дипломы у материалистов и старается решать вопросы
о разуме и откровении - сенатским решением, декретировать libre arbitre, как
Робеспьер декретировал l'Etre supreme153.
Не нынче-завтра церковь захватит воспитание - тогда что?
Французы, уцелевшие от реакции, это видят, и положение их относительно
иностранцев становится невыгоднее и невыгоднее. Никогда они не выносили
столько, как теперь, и от кого же? В особенности от немцев. Недавно при мне
был спор одного немецкого ex-refugie154 с одним из замечательных
литераторов. Немец был беспощаден. Прежде была какая-то тайно соглашенная
терпимость к англичанам, которым всегда позволяли говорить нелепости из
уважения и уверенности, что они несколько поврежденные, и к французам - из
любви к ним и из благодарности за революцию. Льготы эти остались только для
англичан - французы очутились в положении состаревшихся и подурневших
красавиц, которые долго не замечали, что средства их уменьшились, что н
мира. Опомнись, покайся, если можешь. Мы, умирающие, пришли тебя звать к
раскаянию и, если не пойдешь, сломим жезл наш над тобою".
Они видят свое войско отступающим, бегущим от своего знамени, и карой
своих слов хотят его возвратить в прежний стан и не могут. Для того чтоб их
собрать, надобно новое знамя, а его нет у них. Они, как языческие
первосвященники, раздирают ризы свои, защищая (471) падающую святыню свою.
Не они, а гонимые назареи возвещали воскресение и жизнь будущего века.
Кине и Марк Дюфресс скорбят об осквернении храма своего, храма
народного представительства. Они скорбят не только об утрате во Франции
свободы, человеческого достоинства, они скорбят о потере передового места,
они не могут примириться с тем, что империя не предупредила единства
Германии, они ужасаются тому, что Франция сошла на второй плач.
Вопрос о том, зачем Франции, в которую они сами не верят, быть на
первом месте, не представлялся ни разу их уму...
Марк Дюфресс с раздраженным смирением говорит, что он не понимает новых
вопросов, то есть экономических; а Кине ищет того бога, который сойдет, чтоб
наполнить пустоту, оставленную потерей совести... Он прошел мимо их, они его
не узнали и допустили его распятие.
Р. S. Как комментарий к нашему очерку идет и странная книга Ренана о
"современных вопросах". Его тоже пугает настоящее. Он понял, что дело идет
плохо. Но что за жалкая терапия! Он видит больного по горло в сифп-лисе и
советует ему хорошо учиться и по классическим источникам. Он видит
внутреннее равнодушие ко всему, кроме материальных выгод, и сплетает на
выручку из своего рационализма некую религию - католицизм без настоящего
Христа и без папы, носплотоумерщвлением. Уму ставит он дисциплинарные
перегородки или, лучше, гигиенические.
Может, самое важное и смелое в его книге - это отзыв о революции:
"Французская революция была великим опытом, но опытом неудавшимся".
И затем он представляет картину ниспровержения всех прежних институтов,
стеснительных с одной стороны, но служивших отпором против поглощающей
централизации, и на месте их - слабого, беззащитного человека перед давящим,
всемогущим государством и уцелевшей церковью.
Поневоле с ужасом думаешь о союзе этого государства с церковью, который
совершается наглазно, который идет до того, что церковь теснит медицину,
от(472)бирает докторские дипломы у материалистов и старается решать вопросы
о разуме и откровении - сенатским решением, декретировать libre arbitre, как
Робеспьер декретировал l'Etre supreme153.
Не нынче-завтра церковь захватит воспитание - тогда что?
Французы, уцелевшие от реакции, это видят, и положение их относительно
иностранцев становится невыгоднее и невыгоднее. Никогда они не выносили
столько, как теперь, и от кого же? В особенности от немцев. Недавно при мне
был спор одного немецкого ex-refugie154 с одним из замечательных
литераторов. Немец был беспощаден. Прежде была какая-то тайно соглашенная
терпимость к англичанам, которым всегда позволяли говорить нелепости из
уважения и уверенности, что они несколько поврежденные, и к французам - из
любви к ним и из благодарности за революцию. Льготы эти остались только для
англичан - французы очутились в положении состаревшихся и подурневших
красавиц, которые долго не замечали, что средства их уменьшились, что н